Чтение онлайн

Пока я силюсь не разрыдаться, Егор шуршит в дальнем углу, и в конце концов там светлеет. Когда он разворачивается, я вижу старую керосиновую лампу. Она чуточку плюется, а я почему-то киваю, будто соглашаюсь с ее ворчанием.

Выдохнуть и расслабиться Егор мне снова не дает. Тянет за руку, заставляет встать.

— Снимай вейдерсы, — велит он, достает из-за пояса пистолет и кладет его на полку рукоятью к себе.

— Еще прикажи мне...

— Настя.

В какой-то момент я уже начинаю ненавидеть звук собственного имени. Потому что он умеет произнести его так, что внутри все либо вздрагивает в панике, либо подчиняется. И оба варианта мне отвратительны.

Как и его бесцеремонность. Его руки быстро справляются с застежками и ремнями. Помощи от меня мало, поэтому он сам начинает стягивать с меня эту резиновую мерзость. Раздается характерный “чпок”, когда она нехотя отлипает от голеней.

Я шиплю, пытаюсь отодвинуть его руки, но пальцы не слушаются. Под платьем влажно, холодно, все натерто, ноги горят, колени содраны. Когда я понимаю, насколько жалко, глупо и беззащитно сейчас выгляжу, мне хочется провалиться сквозь землю.

Увидев мои голые ноги, Егор хмурится и отступает куда-то в сумерки. Он отворачивается. И от этого становится еще хуже.

Потому что если мужчина просто пялится — его можно презирать. А если ему противно смотреть…

С замирающим сердцем сминаю ставшую противной ткань и не могу сдержать стона, когда, наконец, вижу то, от чего он отвернулся: самые настоящие ссадины, кажутся черными на посиневшей коже. Мне становится себя так жалко, что слезы непроизвольно брызжут из глаз.

Егор возвращается с огромным ножом, отчего у меня внутри все снова обрывается. Он опускается на колено, обхватывает мое бедро своей лапищей и строго приказывает:

— Не вздумай дернуться, — даже не поднимая головы. — Останешься без ноги.

Я не успеваю даже сообразить, что происходит, а он внезапно выпускает меня из своей хватки и растопыривает пальцы, натягивая голенище. Его ладонь скользит до щиколотки вместе с лезвием. Резина поддается с коротким, мерзким звуком, слишком похожим на на то, как вспарывают живое. Еще одно движение — и моя ледяная тюрьма распахивается до самой подошвы. То же самое он повторяет с другой стороны.

Вслед за этим он подсаживает меня на верстак на какую-то ветошку и снова уходит в дальний угол.

Возвращается он с небольшой пластиковой канистрой. Снимает с меня остатки болотных сапог и мокрые носки. Этого я почти не ощущаю. Зато когда он плещет себе в ладонь из канистры и берется за мою ступню, я взвизгиваю. Сначала от обжигающего холода, потом от горячечного тепла его кожи. В нос бьют пары спирта.

— Тише, — шипит Егор, — перебудишь всю округу!

Больно так, будто пекут не ссадины, а сгорают в пепел остатки моего достоинства и гордости.

— Пусти! Мужлан, — шиплю я, дергаюсь и пытаюсь вырваться. — Сволочь! Мне же больно!

Но руки у него, к моему несчастью, все равно, что капкан.

— Что такое? — иронизирует он, но не отвлекается на мое трепыхание. — А где же мое высочество и все такое?

Его клешни скользят все выше, растирают, разминают. Безжалостные. Твердые. Упрямые. Этот добычу не выпустит.

Керосиновая лампа стоит низко, отчего пляска теней на стенах сарая выглядит пугающе, словно зубастый монстр раз за разом бросается к моим коленям.

— Да врут все про твоих предков, — плююсь в ответ. — Ты же зверюга! Самый настоящий хищник! — дыхание сбивается, когда он добирается до стертых мест на внутренней стороне бедра. — Что ты себе позволяешь?!

Меня охватывает мучительная лихорадка, словно в кожу одновременно вогнали тысячу тончайших иголок. От этого хочется одновременно рыдать и хохотать во все горло. Я извиваюсь и едва не соскальзываю с верстака. Только Егор упрямо возвращает меня на место.

Я могу говорить все, что угодно, но они не грубые. Отчего-то хочется назвать его руки умными. Он хорошо знает, что делает. Его ладони неумолимо шелестят по моей коже, и я потихоньку прихожу в себя. Вернее, тупею. Так что, когда он заканчивает, я сижу тихо и слышу только собственное прерывистое дыхание.

Егор достает из рюкзака сухие носки. Те самые, что купил на вокзале. Надевает их мне на ноги. Следом еще одну пару. Достает из-под верстака пару военных бутсов, насыпает туда жменю опилок из ящика, напяливает это на мою ступню и ставит ее себе на колено, чтобы зашнуровать.

— О! По последней моде! — слова вырываются из меня бесконтрольно. — Это тоже входит в пакет ваших услуг, господин Волгин?!

Яд — это все еще мой единственный способ не разреветься.

Но где-то в глубине меня уже происходит самое тревожное: я начинаю понимать, что он не играет в благородство. Не красуется. Не строит из себя рыцаря. Он просто делает то, что нужно. Снова и снова. Даже когда я его откровенно оскорбляю. Даже когда у него нет оснований верить мне. Даже когда ему это неудобно, невыгодно, опасно и вообще против здравого смысла.

Он молчит. Тишину нарушает только глухой звук шнурков, скользящих через люверсы. Егор шнурует плотно. И от опилок, которые сначала ощущались странными колючками, в ступнях растекается тепло.

Я, наконец, замечаю, что сарай провонялся спиртом, что моя поясница упирается в холодный метал, а в заднице, наверняка, уже с десяток заноз от грубого дерева, на котором я сижу. Во мне гудит и ноет каждая клеточка. А Егор, склонившийся к моим ногам, в свете керосинки похож на человека, занятого самым важным делом всей его жизни. И никакого дискомфорта он не ощущает.

Именно это в нем самое опасное. Ему хочется верить. И во мне шевелится чувство, которое я отрицаю и заперла под тысячу замков. Он мне нравится. Нет. Все намного хуже.

Наконец, он поднимается, со стоном потягивается, расправляя спину, достает из другого ящика большое яблоко, вытирает внутренней стороной своей толстовки и протягивает мне.

Оно одуряюще пахнет, хотя кажется ледяным. И я внезапно радуюсь этому ощущению: мои ладони наконец-то ожили и что-то чувствуют. Вонзаюсь зубами в темный яблочный бок. Раздается громкий сочный хруст, и спасительная влага брызжет мне прямо в горло.

— О, Боже-е-е-е, — с полным ртом мычу я, наплевав на приличия.

Егор хмыкает и достает из рюкзака мою горностаевую драгоценность. Мехом внутрь оборачивает мои ноги и прикрывает их мятой юбкой. Ткань даже в мутном свете помпезно переливается.

Да. Несколько часов назад я могла затмить британскую королеву, если верить комплиментам. А теперь…

— Спасибо, — я все еще зла на него, но благодарю искренне.

Он кивает. Берет пистолет, затыкает его за пояс и без тени улыбки приказывает: