Чтение онлайн

— На пять минут, — хочу, чтобы звучало строго, но давлюсь словами.

— Конечно, — спокойно соглашается он, хотя по его лицу ясно: он мне не верит.

Сено шуршит так громко, что каждое движение моей позорной капитуляции слышно, наверное, соседям. Мысленно ору все матерные слова, которые знаю.

Осторожно опускаюсь боком к нему на бедра. Стараюсь не прикасаться. Не чувствовать. Не думать. Но между нами сразу оказывается слишком много тела и слишком мало воздуха. И это прикосновение отдается резкой обжигающей болью по всей коже сразу.

Он дрожит как-то странно, волнами. И за каждым таким пиком обмякает и чуть шевелит плечами, словно старается больше расслабиться.

Я знаю: он следит за мной из-под слегка прикрытых глаз. Чувствую каждым нервом.

— Так лучше? — спрашивает коварный, расстегнув свою куртку.

Не сразу, но меня накрывает от запаха его тела. От парфюма остались лишь отголоски. Скорее, это горько-сладкий пот со следами дыма, специфический запах оружия, которое он все это время таскал за поясом, чуток жженой резины… Очень странная смесь, которая делает его присутствие невыносимо реальным.

От его груди, живота, бедер идет густое, живое тепло, и мне стыдно за то, с какой жадностью я к нему тянусь.

— И так нормально было, — шепчу я.

Но не проходит и минуты, как я понимаю, что этого мало. Ноги по-прежнему ледяные. Пальцы на ступнях, кажется, вообще уже не мои.

Я медлю ровно секунду.

Потом, проклиная себя, вытягиваю ноги и укладываю их поверх его ног. И мне неизбежно приходится передвинуться ближе. Он резко втягивает воздух. Так резко, что я тут же поднимаю голову.

— Что?

— Ничего.

Лжет.

Теперь я чувствую его намного острее. Каждый вдох. Мышцы живота то каменеют, то расслабляются, когда я невольно шевелюсь, устраиваясь удобнее.

Его руки в карманах. Он корректен и не касается меня даже пальцем. Но сама эта сдержанность действует хуже объятий.

Секунда за секундой лед, сковывавший внутренности, по капле вытекает. Сначала я замечаю, что Егор перестал дрожать. А потом то же самое понимаю про себя.

Через минуту я уже признаю, что тепло сильнее гордости. Через две — что тело вообще не спрашивает у меня разрешения. Через три — что я сижу у него на коленях уже целиком, поджав ноги, укутанная в одеяло, манто и его куртку, и мне впервые за много часов не больно. Не холодно. Не страшно.

То есть страшно, конечно. Но иначе.

Борта его куртки расходятся чуть шире, и я перестаю сопротивляться. Я думаю о том, что мне следовало бы немедленно отодвинуться. Хоть на миллиметр. Хоть для приличия. Но вместо этого я закрываю глаза и кладу голову ему на плечо.

И в ту же секунду почти ненавижу себя.

Потому что именно так все и начинается. С тихого ужаса от того, что тебе хорошо в чьих-то руках. Что ты согреваешься о чужое тело. Что вместо сопротивления в тебе вдруг поднимается доверие. Потом желание.

А дальше ты уже живешь не из себя, а из чужого взгляда, чужого голоса, чужой воли. И это конец.

С Егором я испугалась этого почти сразу — еще тогда, после Олега, когда меня впервые потянуло спрятаться в нем, как дети прячутся под одеяло от грозы. Если я однажды позволю себе спасаться через мужчину, я потеряюсь окончательно.

Сердце больно дергается от вины за то, что в прошлый раз от этого небытия меня освободила смерть мужа, а не моя собственная.

Наверху вдруг что-то шуршит — тяжело, с размахом.

Я вскидываю голову. Там, под самым потолком движется черная тень, а потом два тусклых янтарных отблеска. Гипнотическое мерцание. То появляется, то исчезает. И сухой, царапающий звук.

— Что это? — дергаюсь так резко, что почти полностью разворачиваюсь к Егору и вжимаюсь в него грудью.

Он тут же перехватывает меня. Одной рукой за спину, другой — за плечо.

— Тихо. Тихо, — его голос вдруг становится совсем низким, густым, успокаивающим. — Это Луша.

— Кто?..

— Сова, — он едва ощутимо гладит меня между лопаток. — Хозяйка этого сарая. Сто лет живет под крышей. Пугает наглецов, которые суются без приглашения.

Утыкаюсь лбом ему в шею, судорожно вздыхаю и выдыхаю самый последний страх в него. Пусть. Раз уж он принимает все на себя, маленький испуг ему не повредит.

Усталость разъела во мне последние замки. Его тепло медленно расползается по мне, как обезболивающее. Голова тяжелая. Веки опускаются. Он поправляет край пледа у меня на спине, и я вместо того, чтобы отстраниться, придвигаюсь ближе.

Я почти благодарна ему за это молчание. За то, что он не требует. Не пользуется. Просто сидит и держит. И этим самым ломает меня сильнее любых слов.

Потому что все уже очевидно.

Мужчина, который ради меня бросается в ловушку, лезет в коллектор, целует меня, по самое “не могу” в вонючей жиже, чтобы нас не услышали, прикрывает собой, подставляет спину вместо табуретки, терпит мой яд, сносит холод и молчит, — либо безумен, либо любит.

И, к моему несчастью, Егор не похож на безумца.

Луша тихо ухает сверху, словно подтверждая.

Я шевелюсь. Медленно поднимаю голову.

Он опускает на меня взгляд, и от этого взгляда у меня на секунду перестает работать все — дыхание, воля, разум.

В подрагивающем свете лампы я вижу его профиль, напряженную линию рта, щетину на скуле, жилку на шее. Жмурюсь и тянусь к ней, туда, где под кожей часто и сильно бьется пульс. Потом выше. Под челюстью. Мои губы вздрагивают от колких коротких шипов, но упрямо прижимаются в поисках тепла. И зарываться носом в эту царапучую ложбинку — сродни хтонической магии. Это почти не поцелуй. Скорее проверка: жив ли он, жива ли я, не сошла ли я окончательно с ума.

Сама не понимаю, что делаю.

Просто в какой-то момент между нами становится слишком много недосказанного, и мое тело принимает решение раньше головы. Я веду себя так развязно, будто это мой мужчина, и я вольна сделать с ним все, что пожелаю.

Егор вздрагивает всем корпусом. Его рука на моей спине резко сжимается. Вторая перемещается выше, к затылку. На одну мучительную секунду я уверена, что сейчас он ответит, и пути обратно не будет.

Я чувствую, как он поворачивает голову. Как его дыхание обжигает мне висок. Как подо мной напрягается всё его тело, будто удерживаемая взрывная волна.

Моя броня срабатывает быстрее, чем разум.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и хрипло, почти зло шепчу:

— Не воображай лишнего. Ты сейчас просто вместо грелки.