Чтение онлайн

Яд — моя последняя санитарная зона. Пока я злая, я жива. Пока спорю, пока кусаюсь, пока не даю ему ни сантиметра внутренней территории, я еще принадлежу себе.

Он убирает руки. Ссаживает меня со своих колен.

— Пять минут вышли, — он резко поднимается.

Шорох от его движения больше похож на растертый по грубым доскам росчерк. Будто кто-то поставил галочку под последним пунктом неведомого плана. Я открываю рот, но не нахожу ни единого слова, которое не звучало бы жалко.

Егор берет с верстака сигареты, зажигалку. На секунду замирает у двери, будто борется сам с собой. Потом все-таки бросает, не глядя на меня:

— Ты устала, Настя. Поспи.

Дверь скрипит, впуская в сарай новый глоток стылой ночи, и закрывается за ним.

Я остаюсь одна.

Только Луша под крышей тихо переступает по балке — единственный свидетель того, как я за пять минут умудрилась все испортить.

38 Егор. Три часа

Остываю не сразу.

Сигарета горчит. Дым дерет горло, но в башке понемногу проясняется. Я выдыхаю дым в темноту, гашу окурок о кирпич и закуриваю новую.

В груди клубится не дым, а причудливая смесь из разочарования и благодарности. Стоило на пять минут поверить в то, что ее доверие реально, что она открылась, что этот поцелуй — признание, а не просто поиск тепла. И она тут же щелкнула меня, как мальчишку, по носу. Больно. И поделом.

Вдыхаю за дымом ледяной воздух и трезвею. Холод снова пробирается под куртку и превращает мышцы в камень, который не поддается команде “вольно”.

Раз для нее я просто инструмент — тем лучше. Значит, можно не думать о лишнем. Достаточно будет просто доставить ее в безопасное место живой.

И все же, то, как легко она обесценивает все мои усилия, после того, как я протащил ее живой через ад, чем-то напоминает контрольный прямо в лоб. Это высший пилотаж жестокости. Внешне — хрупкая аристократка, внутренне... Черт. Даже мысль колом, и язык не повернется назвать все своими словами.

Да, я понимаю, что она так защищается. И это вызывает уважение. И помогает мне задраить все открывшиеся от ее прикосновения шлюзы.

Я стою еще пару секунд, пока злость не укладывается в привычный, удобный мне порядок. Там, где ей и положено быть. Отдельно от желания. Отдельно от нежности, которой у меня, видимо, завелось больше, чем я готов признавать. Отдельно от той почти животной потребности вернуться в сарай, поднять ее с сена, встряхнуть и заставить наконец сказать мне в лицо, чего она боится больше — меня или себя рядом со мной.

Не время. На заднем крыльце дома уже давно вспыхивает и гаснет огонек другой сигареты. Батя ждет.

Открываю дверь и захожу обратно.

В сарае темно и тихо. Только под крышей чуть слышно переступает Луша. Настя спит в ворохе старья, из-под которого торчат тракторные протекторы здоровых берцев. Ничего более контрастного для нее придумать невозможно.

Керосинка на минимуме, у самой ее головы. Видимо, так ей спокойнее. Похоже, по-настоящему вырубилась. Свернулась на боку, подтянув колени, уткнулась носом в воротник моей куртки. Плед сбился, клоки сена торчат из-под него, словно следы битвы.

Во сне у нее совсем другое лицо. Мягче. Моложе. Милая, нежная девочка. Без этой вечной готовности вцепиться в горло враждебному миру, подступившему слишком близко. Губы чуть приоткрыты. Меня пробивает озноб с ног до головы от воспоминания, как они коснулись моей шеи, и мне приходится коротко прикрыть глаза, чтобы снова не поехать крышей.

Тихо подхожу, подбираю с пола край пледа и осторожно укрываю плотнее. Хотя вряд ли это поможет. Она что-то едва слышно бормочет во сне, морщит нос, еще глубже зарывается лицом в мою куртку. Меня на секунду скручивает до судорог в животе.

Я собирался сказать ей, что выйду ненадолго. Но не будить же ее для этого. Она и так держалась на голом упрямстве. Так что подхватываю рюкзак, выхожу, тихо притворяю дверь и навешиваю замок снаружи, чтобы она не сунулась искать меня раньше времени. Сейчас ей лучше сидеть тихо и не светиться. Чтобы не шуметь, даже не защелкиваю дужку. Достаточно уже того, что дверь зафиксирована.

До рассвета еще есть время, но уже чувствуется та тонкая перемена воздуха, после которой темнота начинает понемногу сдавать позиции. Шагаю к дому рядом с дорожкой, по траве. Батя проявляется только на затяжке едва различимой красноватой точкой. На фоне темного здания его силуэт угадывается только с шести метров.

Стоит, как вкопанный, у перил, пускает дым и смотрит в сторону сарая так, будто видит сквозь доски. По его позе все ясно сразу: разговора по душам не будет. Лицо в полумраке жесткое, с черными провалами. Плечи железобетонные. Он даже не поворачивает головы, когда я подхожу.

— Нагулялся? — спрашивает хрипло через пару минут, и в свете луны видны легкие облачка пара, срывающиеся с его губ.

Вот и все приветствие.

— Хватило, — отвечаю я.

Он криво усмехается.

— В дом заходи, герой.

Хотя мне сейчас формально не нужно оставаться тенью, нога все равно встает на край ступени, где доска потолще, где не скрипит. Замечаю это и внезапно останавливаюсь: это потому что не хочу разбудить Настю.

Твою ж мать... Злость накрывает моментально, сухая и горячая. Веду себя как дрессированный пес, который боится разбудить хозяйку после того, как она его отхлестала. Это не осторожность, это дефект, пусть я и виноват перед ней.

Сбрасываю наваждение коротким, резким выдохом. Хватит. Если я сейчас зайду с лицом побитой собаки, батя меня в порошок сотрет. А мне нужно выторговать время.

Наступаю на следующую ступень уже намеренно твердо, в полную стопу. Дерево предсказуемо стонет под моим весом. Плевать.

Мы садимся на веранде. Начать разговор трудно. Я давно не мальчик, чтобы бояться разноса. И все же есть такие люди, перед которыми любая ложь и бравада моментально становятся дешевкой. Батя из таких. Он слишком хорошо меня знает. И слишком давно.

Поэтому я начинаю с того, что болит.

— Барс?

Батя молчит. Достает новую сигарету, мнет пальцами фильтр, по старинке чиркает спичкой. Только когда прикуривает и делает первую затяжку, бросает, не глядя на меня:

— Жив твой Барс. Не благодари, — бросает он, и в этом “не благодари” я слышу отчетливое: “ты подставил парня под пули, Егор”.

И он абсолютно прав. Из груди выходит воздух, о котором я даже не знал, что держал.

— Насколько жив?

— Пара царапин, пара швов. Башку не потерял, и на том спасибо. Две команды внутренней безопасности на себя стянул, красава. А шрамы, говорят, бабам даже нравятся.

Я молча киваю. Хорошо отработал, чертяка. Если бы не он, мы бы вряд ли ушли.