Чтение онлайн

— Рисковый ты парень, Егор. А если я решу сдать ее?

— Не решишь. Потому что знаешь, что Верещагин не готов упустить “Монаха” дважды за одну ночь.

Батя молчит долго. Потом тяжело поднимается.

— Машина за домом, под брезентом. Ключи в замке. У тебя сто восемьдесят минут, Егор. На сто восемьдесят первой я умываю руки. И учти: если она хотя бы пискнет, пока тебя нет, я свяжу ее и оставлю на крыльце для группы захвата.

Я принимаю это молча. Как сводку погоды.

Он это тоже отмечает. Взгляд у него чуть меняется.

— Но, — продолжает он после паузы, — одну вещь скажу. Ушли вы чисто. Весь квартал на уши подняли, прочесали все коллекторы, перерыли все на поверхности. Даже водолазов вызвали. Обслуживание легло на двенадцать часов. Облава шла по полной. А следа нет. Чисто сработано.

Из его уст — почти награда, но я не расслабляюсь.

— Ты меня учил.

— Я тебя учил не путать работу с бабой, — сразу возвращает он на место. — А это ты уже сам дофантазировал.

Справедливо.

Мы снова молчим. Ночь становится светлее на полтона. Время уходит.

— Пошел, — говорю я.

Это не вопрос, а констатация.

Батя кивает. На секунду мне кажется, что разговор окончен. Но батя задерживается в дверях, вполоборота ко мне.

— Егор.

— Да.

— Докажи мне по Молочаеву, — говорит он, не оборачиваясь. — Вернись. И лично разгреби весь этот бардак. Тогда, может, я еще подумаю, стоит ли тебя списывать.

Дверь за ним закрывается с коротким сухим щелчком. На веранде становится оглушающе тихо.

Три часа.

На самом деле — меньше. Время теперь не течет, оно осыпается, как песок в разбитых часах.

Я спускаюсь с крыльца. Снова трава под подошвой, снова холодный воздух в легких. И вдруг накрывает — до смешного ясно, до тошноты в горле. Все мои прежние жизни, должности, звания, допуски... вся эта тяжелая, годами выстраиваемая конструкция контроля — сейчас она весит меньше, чем одна женщина, которая спит там, на прелом сене, уткнувшись носом в мою куртку.

Это катастрофа. Худшее, что может случиться с оперативником — обрести точку уязвимости такого калибра. Батя прав: это больше не работа. Я больше не функция.

Но теперь я хотя бы знаю, где у меня сердце. И именно туда будут целиться.

39 Анастасия. В ловушке

Сквозь дрему я чувствую его раньше, чем просыпаюсь.

На его присутствие отзывается каждый нерв — на тень в дверном проеме, на тяжелый, узнаваемый взгляд, от которого даже во сне хочется то ли спрятаться, то ли, наоборот, подставить самое уязвимое.

С его приходом будто становится светлее. Я не открываю глаз. Только еще глубже зарываюсь носом в его куртку, хранящую запах его кожи, и шепчу в плотную шерсть почти беззвучно, — продолжая сон:

— Наконец-то… Я так соскучилась…

Слова выскальзывают сами. Я улыбаюсь — глупо, счастливо — и прячу лицо еще глубже в складки куртки. Только бы не увидел.

Он шагает ближе и опускается на корточки. Я чувствую его тепло и жду, что он что-нибудь скажет. Пусть даже язвительное, тихое, опасное. Но вместо этого я слышу, как он берет что-то с пола. Ткань шуршит. Металл едва слышно звякает.

И удаляющиеся шаги.

Сон с меня слетает мгновенно. Я резко открываю глаза и сажусь, путаясь в многослойном “одеяле”.

В сарае так же темно. Только дрожащий свет от керосиновой лампы чуть разрежает эту тьму. Я по-прежнему одна. На мгновение кажется, что все это мне приснилось. Но у дальней стены уже нет его рюкзака.

Сразу становится зябко. Я сижу неподвижно, боясь даже вздохнуть, и чувствую, как медленно загорается лицо. Боже, я ведь это сказала. Вслух.

Соскучилась?!

Каждое слово теперь кажется липким и постыдным. Я должна его ненавидеть за то, во что он превратил мою жизнь. А я скулю в его куртку, как брошенный щенок.

Тишина в сарае становится плотной, давящей. В этот раз он даже не обещал вернуться. Оставил после себя только пустоту и запах табака, который медленно выветривается.

Встаю слишком резко и едва не падаю: ноги еще ватные и не слушаются, берцы тяжелые, чужие, огромные. Добираюсь до двери, чтобы окликнуть его, добиться хоть слова, и дергаю ручку.

Заперто.

Сердце сбивается. В ушах шумит. Голова пустеет .

— Егор, — шепчу я, сама не зная, зачем понижаю голос. — Егор!

Тишина.

Я робко стучу в дверь. Еще раз. Потом кулаком. Стук получается глухим. Я бью еще раз, уже зная, что никто не придет. Бесполезно. Там только ночь и холод.

Вот и все. Ушел. Оставил меня в сарае под замком, как неудобную вещь, которую пока некуда девать.

И ведь правильно сделал, если смотреть трезво. После всего, что я ему наговорила, он мне вообще ничего не должен.

Ведь это же я так позорно вцепилась в него! Сама целовала, соблазняла, сама тут же оттолкнула и унизила. Сравнила с грелкой. Умею, да. Что ж удивительного, если он отнесется ко мне так же?! Ведь я — неблагодарная дрянь — другого и не заслужила.

Меня пробирает новая волна холода, только теперь уже не снаружи, а изнутри.

Может, он не обиделся. Может, просто ушел по делу. Может, вернется через минуту. А может, наоборот, наконец-то пришел в себя и понял, что таскает на шее не женщину, а катастрофу.

Я медленно отступаю от двери. Тьма в углах сарая кажется теперь не просто отсутствием света, а физической угрозой.

Если он решил, что я балласт, который пора сбросить, — сейчас для этого идеальный момент. Черт знает, где, в лесу, под замком, без единого шанса докричаться до цивилизации.

В этот момент снаружи вспыхивает свет.

Я вздрагиваю так, что берцы глухо шлепают по деревянному полу. Свет идет не из щелей у двери. Чуть левее, выше. Я щурюсь, вглядываюсь в стену — и только теперь замечаю маленькое, заплетенное старой паутиной окошко. Мутное, пыльное. Не удивительно, что оно не бросилось в глаза сразу.

Я подхожу к нему и выглядываю. Там виден задний двор и застекленная веранда дома. Желтоватый домашний свет режет ночь. За столом — двое.

Егор сидит боком ко мне, опираясь на локти. И, несмотря на идеальную осанку и гордо посаженную голову, видно, что ему очень тяжело. Напротив — пожилой, плотный, лысоватый мужчина в темном свитере. Шея короткая, плечи широкие, лицо тяжелое, без тени мягкости.