Чтение онлайн

Самое опасное — это не дрон. Самое опасное то, что случилось со мной после того, как я взял её на руки. Я потерял бдительность. Забыл про дистанцию. Прикасался к ней дольше, чем того требовала ситуация. И в какой-то момент поймал себя на том, что считаю не секунды, а ее вдохи.

Я возвращаюсь в кабинет, еще раз проверяю логи. Маршруты, звонки, пересечения. Ничего нового. Глухо. И это настораживает сильнее, чем открытая угроза.

Игра только началась. После дрона оставлять ее одну в комнате с окном — идиотизм. Даже при закрытых ставнях. Даже в моем доме. Особенно в моем доме.

Я мог бы поставить человека у двери. Но после сегодняшнего она проснется, увидит охранника и решит, что снова оказалась под надзором.

Поэтому иду сам. Открываю дверь, прислушиваюсь.

В комнате царит густой полумрак. Она лежит на боку, завернутая в махровый халат, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Она защищается даже во сне.

Снимаю рубашку, остаюсь в одной футболке. Ложусь на самый край кровати, осторожно, чтобы не качнуть матрас. Оставляю между нами честных тридцать сантиметров “нейтральной полосы” и все мои красивые принципы. Не брать. Не удерживать. Не делать ее своей.

Кладу телефон на тумбочку экраном вниз, так, чтобы рука накрыла его в доли секунды.

Несколько минут просто слушаю её дыхание.

Потом она едва заметно подается назад. Сама. Настолько слабо, что я не имею права считать это приглашением. И всё равно считаю. Ее спина касается моей груди, и во мне что-то сдается без боя.

Утром она, скорее всего, уничтожит меня за это. И будет права. Но сейчас ее дыхание наконец становится ровным. А значит, я хотя бы не зря нарушил собственное правило.

— Прости меня, — шепчу я ей в затылок, почти касаясь губами волос.

Я знаю, что она не слышит.

На тумбочке беззвучно, мертвенно-белым светом вспыхивает экран моего телефона. Новое сообщение.

Я вижу его.

И не двигаюсь.

10 Анастасия. Катастрофа

Пробуждение ощущается медленным и вязким, словно я все еще барахтаюсь в плотной соленой воде. Первое, что чувствую, — это не солнечный свет, а чужое тепло. Оно исходит со спины, окутывая меня тяжелым, уверенным коконом.

Замираю, боюсь даже вздохнуть. Память возвращается вспышками: темнота, удушающая паника, ледяной ужас и сильные руки Егора, выхватившие меня из… смерти? А потом… он нес меня в спальню. Я помню шероховатость его рубашки под щекой и свое отчаянное “нет”, которое сорвалось с губ, когда он укладывал меня на подушки.

Осторожно поворачиваю голову. Так и есть. Егор лежит совсем рядом. Даже во сне его лицо не кажется расслабленным: меж бровей пролегла глубокая складка, а челюсти плотно сжаты, словно он продолжает невидимый внутренний бой. Лежит прямо поверх покрывала, и в его руке, закинутой за голову, между пальцами — прядь моих волос.

Тихонько отстраняюсь, локон беспрепятственно выскальзывает. Егор, кажется, не слышит движения рядом, и у меня есть момент рассмотреть его совсем близко. Высокий лоб, упрямые густые брови, педантично контурированная трехдневная небритость. Склоняю голову на бок и пытаюсь себе представить, как нужно ухаживать за почти бородой и прической, чтобы они даже во сне выглядели идеально.

За последние два дня я так привыкла к этому суровому мужчине, что мне кажется, мы знакомы всю жизнь.

Мой телефон коротко тренькает где-то рядом. Звук в утренней тишине кажется слишком громким.

Приподнимаюсь, стараясь не разбудить Егора, и выхватываю аппарат из сумочки. Еще одно новое сообщение с неизвестного номера. Пальцы мелко дрожат, снять блокировку получается только с третьего раза.

На экране фото.

Зернистое, снятое явно с высокого ракурса. Дергаюсь вперед: Егор ведь сказал вчера, что ставни закрыты. Но теперь солнце заливает панорамное окно белым утренним светом. И шторы задернуты только на треть. На снимке отчетливо видно кровать и две фигуры. Я, свернувшаяся калачиком, и Егор за моей спиной, как гора, прикрывающая меня. Его рука лежит на моем бедре, как собственнический жест захватчика.

Под фото подпись: “Экспертиза через постель? Какова цена вашего слова теперь, профессор? Если это фото уйдет в печать, мир узнает, как именно вы подтверждаете подлинность камней”.

Одно такое фото, слитое в академическую сеть или в СМИ, и мое имя будет навсегда стерто из списков уважаемых экспертов. Никто не станет слушать про “панику в капсуле” и “счастливое спасение”. Все увидят только то, что захотят увидеть: продажного специалиста, купившегося на харизму и деньги заказчика.

Это не просто шантаж. Это публичная казнь, когда годы работы стирают одним жестом — положив твое тело поверх твоего имени. Без суда, без права на слово. С одним-единственным приговором: “она сама виновата”.

— Что там? — голос Егора, хриплый со сна, заставляет меня напрячься еще больше.

Мне очень хочется его прибить. Прямо сейчас, этим самым телефоном. Но я молча поворачиваю экран к нему.

Егор вглядывается в изображение несколько секунд. Его лицо каменеет, как в первый день нашего знакомства. Он медленно выдыхает, и в этом выдохе столько угрозы, что меня пробирает озноб.

— Это пришло сейчас?

— Какая разница, когда?! — мой голос срывается на крик. — Ты лег в мою постель! Я ведь сказала “нет”, Егор! Я же просила! А теперь у них есть это. Ты понимаешь, что мне конец? Моя работа, мои исследования, дело Сергея… всё пойдет прахом, потому что ты… — случившееся внезапно накатывает на меня невероятной тяжестью, я поворачиваюсь к нему, и произношу каждое слово отдельно. — Что ты вообще делаешь в моей постели?!

Он взъерошивает свои волосы и прячет взгляд. Вскакиваю с кровати, путаясь в полах длинного халата. Меня трясет от ярости и осознания собственной беспомощности .

— Стаси, послушай меня, — он встает, тянет ко мне руку, но я уворачиваюсь и срываюсь на почти звериный рык, потому что только так могу скрыть слезы. — Ты же помнишь. Вчера ночью нас уже атаковали. Оставить тебя одну в этой комнате значило подставить под прямой удар. Я лег здесь, потому что переживал за твою безопасность.

— И как, помогло?! — я тыкаю пальцем в экран телефона. — Они сняли именно то, что хотели! Ты дал им идеальное оружие против меня. Марк был прав, ты не спасаешь, ты захватываешь территорию. И сейчас ты разрушил мою жизнь эффективнее любого снайпера. Скажи честно! Ты специально?!

Егор подходит вплотную. Его тепло, которое еще пять минут назад казалось уютным, теперь — удушающая хватка.

— Если ты действительно думаешь, что я позволю им это опубликовать, ты меня совсем не знаешь, — цедит он сквозь зубы. — Я найду источник. Каждого, кто к этому причастен.

— Поздно искать гада, когда яд уже в крови, — я отступаю, хватаюсь за спинку стула, потом за голову. — Мне нужно уехать. Сейчас же. Я не могу оставаться здесь ни секунды.

— Ты никуда не поедешь. Это небезопасно.