Чтение онлайн

Торбранд рассказал про Дуб и Рощу. — Дуб принял её, представляешь? Она обняла его, и почувствовала в нём жизнь. Дуб активировал в ней магию, как я понял. В ночь после общения с ним у неё был мощнейший выброс. Я видел, как из её рук в землю хлынула магия, сама жизнь, — и она откликнулась! А на следующее утро, — словно ничего и не было. Ей не пришлось неделю отлёживаться, не пришлось восстанавливаться. Утром она уже бежала к Роще! Она попросила разрешения у деревьев — и деревья разрешили взять землю. В Роще многое случилось, я не буду вдаваться в подробности, но могу сказать точно, что сама земля её приняла. Возможно, она сама её и призвала, каким-то образом притянула.

— Ты бы видел, как она выступила перед крестьянами и заставила самого Одда замолчать, причём простыми словами, которые почему-то никто не додумался сказать раньше.

— «Если вы считаете, что ничего не выйдет, — что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть?» — Торбранд почти дословно повторил слова. — Одд тогда побагровел, но не нашёл, что ответить. Теперь работает не покладая рук. Злится, конечно, но работает.

Олаф хмыкнул, но не стал перебивать.

— А ещё, — продолжал Торбранд, — она отдала свои припасы. Не всё, но многое. Еду, крупы, консервы. Видя вопросительный взгляд Олафа, пояснил, — консервы это мясо и рыба, закованные в железо. Лиза говорит, так оно может храниться годами и не портиться. И фрукты — такие, каких у нас нет. Жёлтые, кислые. Эльза давала их детям, и у них перестали кровоточить дёсны. А Свейну давала ещё круглые, оранжевые. Запах в покоях стоял очень вкусный.

— Фрукты? — Олаф поднял бровь. — Зимой?

— Да, она принесла их с собой, из своего мира.

— Из своего мира, — медленно повторил Олаф, взвешивая каждое слово. — Ярл, ты уверен, что она не… не послана кем-то?

— Кем?

— Не знаю. Богами. Демонами. Старыми силами, которые мы перестали понимать.

Торбранд помолчал, глядя на огонь.

— Может быть. Но если она и послана, то точно не для того, чтобы губить нас. Слишком много добра она уже сделала. И слишком мало просит взамен.

Он отхлебнул эля, поставил кружку.

— А ещё она отдала мне свои украшения. Кольцо из белого золота с камнем и браслет из серебра. Работа очень тонкая, изящная. Я таких украшений не видел даже у южных купцов.

— Отдала? Просто так?

— Сказала, что инвестирует. Мол, если мы выживем, то выживет и она, а если нет — золото не съешь.

Олаф от удивления присвистнул. — Она и вправду чудная. Сначала я подумал, что просто наглая девка, язык без костей. А тут вот оно что…

Торбранд повернулся к нему. — Камень принял её! Ты понял, что я сказал?! Родовой камень, который молчал три поколения, — отозвался на неё. В нём проснулась искра, которая не гаснет...

— Ты не шутишь?

— Друг, ты же знаешь, что я никогда не шучу о таких вещах.

Олаф провёл рукой по лицу.

— Значит, она является носительницей Дара. Женщина из другого мира, без рода. И камень её принял. Значит, он принял её в свой род?

— Да.

— И что теперь? Что это значит для нас?

— Это значит, что у нас есть шанс на жизнь, Олаф. — Торбранд встал, прошёлся по комнате, подошёл к очагу, поворошил угли кочергой. Я верю, что в этом сезоне мы сможем собрать урожай.

— Ты действительно веришь в это?

— Я видел это своими глазами, Олаф. Её руки светились. Из её пальцев в землю текла жизнь. Трава поднималась там, где её не было годами. — Он обернулся. — Ты бы поверил, если бы увидел.

Олаф долго, очень долго молчал, а потом медленно кивнул, соглашаясь.

— Верю. Свейн жив, а он должен был умереть. Я знал это, когда уезжал. Знал, что прощаюсь с ним навсегда. Не принимал... Вернулся — а он смеётся и с золотой лошадкой играет.

Он замолчал, сглотнул ком в горле. — Говори, ярл. Что нужно делать? Я весь во внимании.

— Её нужно беречь как зеницу ока, — в голосе Торбранда прозвучал приказ. — Когда меня нет рядом за неё отвечаешь ты, понял?

— Понял, ярл, буду беречь. Даже если она будет меня учить уму-разуму и называть «рыжим».

— Она тебя уже назвала.

— И ещё не раз назовёт, с таким-то характером — усмехнулся Олаф. — Язык у неё острый, но я стерплю. — Он поднял кружку. — За искру, ярл. И за женщину, которая её зажгла.

Торбранд поднял свою. Они чокнулись и выпили до дна.

— А что насчёт золота? Когда идём?

— Через несколько дней. Нужно время, чтобы подготовить землю и поставить теплицу.

— Возьмём её с собой?

— Обязательно. Она хозяйка этого золота и ей решать, на что его тратить. Да и семена она хотела посмотреть. С собой у неё была куча всего того, чего мы раньше не видели. Всё это она хочет вырастить. И она обещала мне показать, что такое розы.

— Розы? Что это?

— Надеюсь, узнаем, Олаф. Как я понял, это дивные цветы, что у нас не растут. И что на них можно хорошо заработать.

Олаф кивнул, потом хитро прищурился.

— А ты, ярл, только ли из-за золота хочешь взять её с собой? Или есть другая причина?

Торбранд посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Не твоё дело.

— Понял, — Олаф поднял руки в примирительном жесте. — Молчу, молчу. Но ты смотри, ярл, такие женщины не каждый день падают с неба. Может, всё не зря?

Торбранд ничего не ответил, только снова повернулся к очагу. Но Олаф, который знал его с детства, заметил: уголки его губ слегка дрогнули.

— Ладно, — сказал Олаф, поднимаясь. — Пойду, завтра рано вставать. Помогу я вам со стеклянным домом, самому интересно, что получится. И за твоей Лизой теперь нужно присматривать, раз ты мне такое доверил.

— Смотри, — сказал Торбранд, не оборачиваясь.

— Обижаешь, ярл, — Олаф положил руку на сердце. Он вышел, притворив за собой дверь. А Торбранд остался сидеть у огня, и смотреть на тлеющие угли в очаге, и думал о том, что Олаф всё-таки прав — такие женщины не падают с неба каждый день.

Вечером, когда большой зал опустел, а последние гости разбрелись по своим углам, я спустилась вниз и присела у очага. Усталость навалилась такая, что мне даже думать было лень. Но внутри всё пело, и я даже ощущала лёгкую вибрацию внутри себя. Это была незнакомая мне мелодия, в которой смешались запах еды, детский смех, тепло в груди после разговора с Торбрандом и магия, согревающая кончики пальцев.

Там, в Москве, всё и всегда было ясно и понятно. А здесь, в этом неправильном мире, всё было чужим и странным. Меня всё это одновременно и пугало, и восхищало. То, что зародилось у меня в груди и сейчас согревало кончики моих пальцев, — восхищало. Я чувствовала, что мне подвластно неизведанное, но что именно, я ещё не знаю. Торбранд сказал, что будет меня учить, но как он научит, если в нём этого нет и не было? Та капля, что в нём присутствует, очень отличается от того, что бурлит у меня в груди, под самым сердцем. Это меня пугало. Страх навредить, — вот, что сидело во мне и не давало покоя.