Чтение онлайн

* * *

Но возвратимся теперь къ Тэну.

Созданіе якобинскаго типа было давно задумано Тэномъ и представляетъ собою краеугольный камень его исторіи революціи. Установленіе этого типа чрезвычайно сод?йствовало концентраціи эффектовъ (convergence des effets), которой Тэнъ придаетъ такое значеніе въ своей художественной теоріи. Но обратная сторона этого пріема заключается въ томъ, что онъ стушевываетъ различіе отт?нковъ и разновидностей среди якобинцевъ.

Среди нихъ нужно прежде всего отм?тить якобинцевъ отъ страха, людей, которые, не будучи отъ природы дурными (mechants), считали нужнымъ «поддерживать съ шумомъ и трескомъ» якобинскую политику. «Недов?ряя другъ другу», говоритъ о нихъ современный наблюдатель, «заглушивъ у себя голосъ сов?сти и думая только о своемъ самосохраненіи, эти люди сами по себ? не изобр?ли бы зла и пресл?дованія, но они никогда не оказывали ему ни мал?йшаго сопротивленія, фактическаго или моральнаго и были готовы на все изъ-за страха»{70}).

Дал?е Тэнъ, какъ изв?стно, не выд?лилъ изъ якобинцевъ людей другого закала, — людей, которые ихъ ненавид?ли и презирали, и боролись съ ними на жизнь и смерть. По своему революціонному па?осу, по своей ненависти къ памяти и ко вс?мъ представителямъ «стараго порядка», по своей страсти къ риторической декламаціи противъ «тирановъ» и къ идеализаціи народа, жирондинцы шли сначала рука объ руку съ якобинцами, но сентябрьскія убійства раскрыли глубокую пропасть между ними. Жирондинцы восторженно кадили принципу равенства, но бол?е всего дорожили свободою; поэтому они, искренно увлекаясь народовластіемъ, желали соединить съ нимъ свободу и домечтались до федерализма во внутреннемъ стро? и до космополитизма въ иностранной политик?. На этомъ пути они должны были столкнуться съ якобинцами.

Но и среди самихъ якобинцевъ «господствующій типъ» проявляется въ весьма существенныхъ разновидностяхъ. Основныя черты якобинства — «тиранія и терроръ во имя демократіи» — встр?чаются у якобинцевъ въ весьма различной доз? и соединяются съ весьма различными темпераментами. Отсюда происходятъ въ ихъ сред?, какъ въ химическихъ сочетаніяхъ, качественно различные продукты и индивидуальныя видоизм?ненія общей основы. У однихъ якобинство есть революціонный пароксизмъ, проходящій и уступающій м?сто такой же сильной реакціи: это преимущественно натуры впечатлительныя, отъ благородныхъ порывовъ и фразъ легко приходившія въ негодованіе, но неспособныя къ систематической злоб?. Таковъ былъ Камиль Демулэнъ. Въ начал? революціи онъ заслужилъ кличку «прокурора фонаря»; онъ травилъ толпу на Бастилію и на дворянскіе замки, гд?, для него, тогда гн?здилась тиранія. Четыре года спустя, онъ съ такимъ же жаромъ ополчился противъ террористовъ и клеймилъ ихъ красками, заимствованными изъ классическаго изображенія Тиберіевъ и Домиціановъ. Когда тюрьмы были переполнены по закону «о подозрительныхъ», онъ писалъ подъ ножомъ у Робеспьера: «Н?тъ! свобода, эта сошедшая съ неба свобода, не оперная нимфа, не красный колпакъ, не грязная рубаха или рубище. Свобода — это счастье, это разумъ, это равенство, это справедливость. Хотите вы, чтобы я ее узналъ, чтобы я кинулся къ ея ногамъ, пролилъ свою кровь для нея? откройте дверь тюрьмы для двухъ-сотъ тысячъ гражданъ, которыхъ вы называете подозрительными… Изъ вашихъ враговъ среди васъ остались лишь трусы и больные; храбрецы, молодцы эмигрировали или погибли въ Ліон? и въ Ванде?; остатокъ — не заслуживаетъ вашей злобы!»

Для другихъ терроръ — политическая м?ра, орудіе, средство для установленія новаго порядка вещей; для третьихъ, наконецъ, терроръ — принципъ, система, основа ц?лаго воззр?нія на жизнь и на общество. Эти два вида якобинства, въ сочетаніи съ двумя различными темпераментами, создали двухъ главныхъ героевъ якобинской революціи, представителей двухъ теченій въ якобинств?, которыя долго боролись за преобладаніе. У Дантона политическое, такъ сказать, якобинство соединилось съ натурой грубоватой, энергичной, склонной къ нажив? и къ эпикурейству и неразборчивой на средства, способной къ преступленію, но не жестокой. Его злоба прошла, когда «отечество», тождественное для него съ якобинскою республикой, было спасено, когда его хищническіе инстинкты были удовлетворены поб?дою и явилась возможность пожить и дать жить другимъ. Этотъ оппортунистъ якобинства н?сколько разъ пытался остановиться и остановить приливающія волны террора, протянуть руку «ум?реннымъ» (жирондинцамъ), организовать правительство, войти въ сд?лку «съ Европою» — но все это ни къ чему не повело; дать потоку иное направленіе было не легко, собственное его прошлое тягот?ло надъ Дантономъ. Жиронда отвергла его окровавленную руку; онъ не им?лъ достаточно авторитета, а можетъ быть и выдержки, чтобы захватить въ свои руки власть; какъ и Мирабо, ему не удалось отъ роли народнаго трибуна и агитатора массъ перейти къ роли государственнаго челов?ка; онъ былъ выброшенъ на мель потокомъ, противъ котораго дерзнулъ поплыть, заподозр?нъ и загубленъ своими соперниками, террористами по принципу и фанатизму. Типическимъ представителемъ этого посл?дняго вида остался въ исторіи Робеспьеръ. Объ этомъ нельзя не пожал?ть не столько въ интерес? исторической репутаціи якобинства, сколько въ интерес? исторической правды, такъ какъ образъ Робеспьера даетъ одностороннее представленіе о якобинств? въ его ц?ломъ, вноситъ туда субъективныя черты, обусловленныя темпераментомъ и натурою.

Въ лиц? Робеспьера якобинская злоба слилась съ натурой завистливой и подозрительной, жестокой и робкой, а потому лицем?рной, и произвела тотъ безпощадный и безсердечный фанатизмъ, который не задумывался ни передъ числомъ, ни передъ нравственнымъ качествомъ жертвъ, который возвелъ пролитіе крови, безд?льное и безсрочное, въ государственный режимъ и моральный принципъ. Несмотря на бездарность свою въ роли государственнаго д?ятеля и на то, что онъ многимъ изъ своихъ соперниковъ уступалъ въ ораторской способности, — Робеспьеръ выдвинулся передъ другими и сталъ героемъ своего времени, потому что соединялъ въ себ? т? пороки, которымъ это время наибол?е поддавалось, и т? достоинства, которыми оно особенно дорожило. Въ эпоху бол?зненно развитого демократическаго чувства и среди партіи, опиравшейся на пролетаріатъ, Робеспьеръ явился монотоннымъ глашатаемъ моднаго, сентиментальнаго прославленія б?дности и б?дноты, при чемъ его собственный скромный образъ жизни, ни въ чемъ не изм?нившійся, несмотря на пріобр?тенную власть, уб?ждалъ вс?хъ въ томъ, что этотъ постоянный печальникъ о «несчастномъ народ?» былъ самымъ искреннимъ его другомъ. Зат?мъ, въ эпоху сильно возбужденныхъ революціонныхъ страстей и страха реакціи и изм?ны, Робеспьеръ явился неутомимымъ и неугомоннымъ всенароднымъ ябедникомъ. А ходъ событій былъ таковъ, что постоянно оправдывалъ въ глазахъ толпы безпрерывные доносы и клевету ея любимца: Робеспьеръ оказался пророкомъ не только относительно ненавистнаго толп? двора, но и вс?хъ кумировъ народа, его обманувшихъ: конституціоннаго генерала Лафайета, демократическихъ трибуновъ жиронды, республиканскаго генерала Дюмурье, наконецъ относительно якобинскаго Мирабо — Дантона — вс? они, одинъ за другимъ, изм?няли народу, входили въ стачку съ его врагами. Насколько роль доносчика, ябедника, высл?живающаго изм?нниковъ, соотв?тствовала тогдашнему настроенію, доказываетъ популярность Марата, у котораго чутье «изм?нниковъ» доходило до галлюцинацій и изступленія психопата. Робеспьеръ облекъ этотъ дикій и сл?пой инстинктъ въ формулы прозорливой и неподкупной народной политики. Стращая народъ коварствомъ ложныхъ друзей и кознями заклятыхъ враговъ, «шпіонами Питта и Кобурга», Робеспьеръ искусно сплеталъ страхъ своего собственнаго запуганнаго воображенія съ тревогой народа, который не в?рилъ въ свою поб?ду и не дов?рялъ своимъ собственнымъ вождямъ. На почв? такого настроенія сложилась программа «общественнаго спасенія», съ ея двумя требованіями сосредоточенія власти и очищенія общества. Въ лиц? Робеспьера оба эти требованія совпадали, и потому осуществленіе этой программы было залогомъ его конечнаго торжества и владычества. Его постоянный призывъ — «стереть съ лица земли (balayer) изм?нниковъ», очистить (epurer) правительство и администрацію, вытравить (purger) изъ арміи аристократизмъ, а изъ народнаго представительства сепаратизмъ, держать обнаженный мечъ закона надъ главою могущественныхъ заговорщиковъ и в?роломныхъ генераловъ, — былъ для него крикомъ личнаго самосохраненія и сд?лался лозунгомъ партіи, которая могла удержаться во власти лишь посредствомъ террора.

Онъ выступилъ въ революціи, поддавшейся атеизму и эпикуреизму, провозв?стникомъ новаго религіознаго культа, который долженъ былъ обновить общество, охватить всего челов?ка, преобразовать весь жизненный строй. Робеспьеръ, благогов?вшій передъ Руссо, сд?лался законодателемъ и іерофантомъ гражданской патріотической религіи. Въ ея установленіи заключалась вся его политическая мудрость; въ ней его реторика черпала лучшее свое вдохновеніе{71}; на ея идеалахъ зиждилась сила его доносовъ и обвиненій. В?ра въ свое религіозное призваніе давала Робеспьеру то странное спокойствіе сов?сти, не смущавшейся никакими ужасами террора. «Отнимите у меня мою сов?сть, — восклицалъ онъ, — и я самый несчастный изъ людей!» Эта в?ра внушала ему ту прямолинейность, въ силу которой онъ считалъ себя въ прав? осудить на казнь всякаго, кто отступалъ на н?сколько шаговъ вл?во или вправо отъ его линіи правов?рія (en deca ou au dela de la verite). Но по м?р? того, какъ въ «гражданской религіи» улетучивался догматическій элементъ, ея правов?ріе отождествлялось съ соблюденіемъ кодекса гражданской морали. Уже Руссо зам?нилъ понятіе еретика и гр?шника понятіемъ дурного гражданина, эгоиста (le mechant). «Le mechant, — говорилъ онъ, — se craint et se fuit; il s'egaye en se jetant hors de lui-meme; il tourne autour de lui des yeux inquiets et cherche un objet qui l’amuse»{72})… Пуритане якобинства усвоили себ? это воззр?ніе, какъ норму жизни и какъ орудіе борьбы съ своими противниками. Въ ихъ глазахъ всякій, кто искалъ развлеченій, кто желалъ наслажденій въ жизни или заботился о накопленіи средствъ, которыя могли доставить эти наслажденія, былъ порочнымъ гражданиномъ и отступникомъ отъ правов?рнаго патріотизма. Такъ рядомъ съ политическимъ и соціальнымъ развился моральный терроръ — lа sainte violence Мабли — и изъ якобинцевъ выд?лилась и сплотилась немногочисленная, но энергическая партія приверженцевъ Робеспьера.

Недаромъ отъявленный врагъ іезуитовъ и духовенства — Мишле — вид?лъ въ Робеспьер? ксенза (le pretre) и выводилъ его фанатизмъ изъ среднев?кового инквизиторскаго духа. Клерикальная школа, конечно, не прошла безсл?дно на этомъ стипендіат? аррасскаго епископа, недаромъ сохранявшемъ связи съ аббатами, бывшими его учителями или товарищами въ Собраніи.

Но самая кратковременность владычества Робеспьера доказываетъ, что его авторитетъ не охватывалъ всей массы якобинцевъ. Съ паденія же Робеспьера выступаетъ на сцену тотъ видъ якобинцевъ, который держался въ т?ни или подд?лывался подъ господствующій отт?нокъ. Идеологи якобинства уступаютъ первое м?сто якобинскимъ практикамъ и «государственнымъ д?льцамъ». Этотъ совершившійся въ якобинств? переворотъ наибол?е р?зко и ясно формулировалъ главный доктринеръ революціи 1789 года, тотъ самый, кого Мирабо назвалъ ея метафизикомъ, кто въ своемъ отв?т? на вопросъ: что такое третье сословіе? произнесъ магическую формулу, разбившую «старый- порядокъ», и разнуздалъ демократическую революцію. Во время террора онъ, по собственному выраженію, жилъ, т.-е. спасалъ свою жизнь; но онъ не только жилъ, а «переживалъ» свою прежнюю доктрину; когда событія опять его выдвинули, онъ сд?лался главнымъ строителемъ конституцій, опрокидывавшихъ вверхъ дномъ принципъ народовластія{73}, а въ дипломатіи — главнымъ руководителемъ политики интересовъ. И вотъ именно онъ, Сіесъ, подъ конецъ Конвента, изрекъ формулу, характеризующую новое якобинство: «Принципы существуютъ для школы, государство руководится лишь интересомъ»{74}. — Исключивъ изъ разсмотр?нія, какъ онъ оговорился въ своемъ предисловіи, войну и дипломатію, Тэнъ оставилъ безъ вниманія т? стороны въ д?ятельности якобинскаго правительства, которыя его наибол?е приближаютъ къ другимъ правительствамъ. Онъ поступилъ въ данномъ случа?, какъ натуралистъ, который изолируетъ предметъ своего изученія, чтобы лучше изсл?довать его специфическія свойства, независимо отъ вліянія окружавшей его среды. И пріемъ этотъ далъ поразительный результатъ. Въ стереоскоп? Тэна якобинство выступаетъ передъ наблюдателемъ съ небывалой рельефностью, и вс? свойства, вытекающія изъ его натуры, изъ его внутренней сущности, проявляются въ чистот? безъ прим?си постороннихъ и случайныхъ вліяній.

Для психолога якобинство является гипертрофіей властолюбія, вскормленной догмою о всемогуществ? государства, на благопріятной для этого почв? анархіи, созданной революціей; но историкъ не можетъ вполн? удовлетвориться этимъ результатомъ; въ исторіи вс? явленія связаны внутреннею связью и каждое изъ нихъ им?етъ свои корни въ прошломъ или, по крайней м?р?, свои аналогіи. И стремленіе якобинцевъ захватить и организовать власть среди вызванной ими же анархіи напоминаетъ историку знакомые ему явленія. Онъ зам?чаетъ, что вс? якобинскія конституціи, посл? Робеспьеровской, оставшейся проектомъ, до проекта Сіеса (въ 1799 году), послужившаго подножіемъ для Наполеона, представляютъ собою возростающую заботу о томъ, чтобы создать во Франціи сильное правительство, независимое отъ колебаній общества.

И историкъ приходитъ къ выводу, что какъ ни типичны якобинцы, т. е. какъ ни выдаются они своей психикой и своей догматикой, они не оторваны отъ историческаго прошлаго Франціи. Поэтому по отношенію къ якобинцамъ ему важно знать не одни только психологическіе корни ихъ, а также историческія нити, связывающія ихъ съ отдаленнымъ прошедшимъ, — ему необходимо изученіе якобинцевъ не только въ моментъ революціи, но и въ исторической перспектив?.

Якобинцы — потомки и непосредственные преемники т?хъ государственныхъ «плотниковъ», которые своей в?ковой работою построили подножіе величія Людовика ХІV. Они стоятъ на демократической почв?, они идутъ подъ знаменемъ народовластія, но у нихъ — часто въ извращенномъ, карикатурномъ вид? — т? же пріемы, тотъ же умственный и нравственный складъ и всл?дствіе того то же самое неуваженіе къ личности и къ праву, то же самое пренебреженіе къ правамъ и собственности отд?льныхъ лицъ, корпорацій, общинъ и областей, наконецъ, то же самое равнодушіе къ жизни своихъ противниковъ, — съ той разницей, что плотники стараго порядка работали отъ хозяина и на хозяина, строили государственное зданіе для короля, а якобинцы работали на свою артель, за свой счетъ. Тэнъ самъ, съ обычнымъ своимъ мастерствомъ, изобразилъ способъ работы строителей стараго государственнаго зданія въ своей книг? о Наполеон?, государственную организацію котораго онъ совершенно в?рно представилъ завершеніемъ в?кового государственнаго строенія Франціи. Изобразивъ юридическія и нравственныя основанія королевской власти въ старой монархіи — феодальный принципъ, т.-е. см?шеніе поземельной собственности съ властью, — церковное помазаніе, придававшее королю священный характеръ, и теорію юстиніанова кодекса, представлявшую короля преемникомъ римскихъ цезарей, Тэнъ продолжаетъ: «На этой тройной канв?, начиная съ Филиппа Красиваго, легисты? эти государственные пауки, соткали свою паутину и въ инстинктивномъ согласіи своихъ преемственныхъ усилій прикр?пили вс? нити этой паутины къ иде? всемогущества короля. Будучи юристами, т.-е. разсуждая по логик?, они обладали потребностью «дедукціи», и потому всегда и сами собою взбирались къ единственному и суровому принципу, на который они могли нац?пить свои разсужденія. Будучи по ремеслу стряпчими и сов?тниками казны, они усвоили себ? интересъ своего кліента и по профессіональному усердію натягивали въ его пользу прецеденты и тексты закона. Въ качеств? администраторовъ и судей они вид?ли въ возвеличеніи своего господина свое собственное величіе, и личный интересъ побуждалъ ихъ расширять королевскую «прерогативу», въ которой они, какъ уполномоченные, им?ли свою долю власти. Вотъ почему они въ четыре в?ка соткали ту обширную с?ть, которая съ Людовика XIV заполонила вс? жизни».

Въ политической д?ятельности якобинцевъ, помимо революціонныхъ страстей и пріемовъ, проявляется духъ, родственный тому, который сплотилъ французское государство. Якобинцы по инстинкту и натур?, — т.-е. помимо фанатиковъ террора и сброда, примкнувшаго къ нимъ, какъ къ сил?, — были ивъ породы т?хъ же государственныхъ пауковъ, которые по природ? склонны высасывать жизнь страны для сосредоточенія ея въ государств?. Но по изм?нившимся обстоятельствамъ самое «государство» представлялось имъ иначе, ч?мъ ихъ предшественникамъ. Въ противоположность тремъ традиціоннымъ принципамъ, лежавшимъ въ основаніи монархической власти, — феодальному, церковному и цезаріанскому, — «сталъ назр?вать четвертый принципъ, знакомый уже среднимъ в?камъ, но въ особенности окр?пшій въ XVIII в?к? — принципъ народовластія.