Чтение онлайн

Выставленный такимъ образомъ на показъ, на дневномъ св?т?, безъ маски, которой онъ прежде никогда не снималъ, этотъ «малый народъ» — самое странное изъ явленій. У него свой образъ, свой языкъ, даже свой костюмъ, свой культъ, свои кумиры, свои политическіе нравы, все это своеобразно — безъ всякой аналогіи съ ч?мъ либо испытаннымъ въ исторіи челов?чества. Тэнъ наблюдаетъ и все отм?чаетъ съ точностью и удивленіемъ путешественника, попавшаго на нев?домый островъ. «Онъ намъ представилъ на-яву этотъ «малый народъ», т. е. сд?лалъ то, чего еще никто до него не сум?лъ сд?лать, — одни потому, что не подошли къ нему близко, другіе по недостатку общаго взгляда; и вотъ почему его книга была откровеніемъ и знаменуетъ собою великій этапъ въ исторіи революціи».

Какимъ же образомъ возникъ этотъ обособившійся отъ народа — и ос?длавшій его petit peuple? Тэнъ искалъ объясненія въ области психологіи: онъ разлагалъ типъ якобинца на психическіе элементы, входившіе въ его составъ, конечно, принимая во вниманіе и среду и обстоятельства времени, благопріятствовавшія назр?ванію даннаго типа. Кошенъ возражаетъ противъ этого способа объясненія. Онъ ссылается на авторитетъ ученаго соціолога Дюркгейма, который осуждаетъ психологическую школу за то, что она въ д?л? соціальныхъ явленій придаетъ слишкомъ большое значеніе психическимъ моментамъ — нам?реніямъ и недостаточное — положенію (situations). «Наши соціологи, говоритъ Дюркгеймъ, сводятъ крупныя соціальныя явленія къ индивидуальнымъ инстинктамъ». Кошенъ приводитъ въ прим?ръ Тэна, утверждавшаго, что во всякомъ отвлеченномъ мечтател? дремлетъ Маратъ, и вс? молодые люди въ 18-л?тнемъ возраст? — якобинцы, какъ будто существуетъ естественная градація отъ резонерства гимназиста или отъ галлюцинацій стараго маніаки къ страшному и чудовищному фанатизму политическаго убійцы. Психологи, говоритъ дал?е Дюркгеймъ, часто принимаютъ сл?дствіе за причину въ своихъ объясненіяхъ соціальныхъ явленій — тогда какъ д?ло обстоитъ совс?мъ не такъ — д?йствіе предшествуетъ, вызываемое несознательными причинами, за этимъ сл?дуетъ разсужденіе, чтобы оправдать д?йствіе. Кошенъ сводитъ эту ошибку психологовъ къ тому же заблужденію, состоящему въ томъ, что мы оказываемъ слишкомъ много чести индивидуалъ ной испорченности, приписывая ей неслыханныя д?йствія и извращенныя чувства, коренящіяся въ причинахъ, гораздо бол?е глубокихъ и мощныхъ.

Кошенъ находитъ корни якобинства въ «обществахъ» и кружкахъ «философовъ» — (интеллигентовъ), возникшихъ на идейной почв? «чистаго народовластія» и зат?мъ размножившихся при наступленіи анархіи, т. е. осуществленіи народовластія. Господство «интеллигентскихъ», «патріотическихъ», «народныхъ» клубовъ или кружковъ является неизб?жнымъ сл?дствіемъ народовластія. Въ противоположность монархическому или конституціонному образу правленія, въ чистой демократіи народъ непосредственно удерживаетъ за собою власть; такой демократіи неизв?стно разд?леніе властей, поэтому неизв?стны какія либо сдержки. Но народъ не можетъ самъ заниматься подробностями управленія; поэтому въ чистой демократіи сохраняются старыя формы народныхъ представителей и администраторовъ. Т?мъ бол?е, однако, народу приходится держать ухо востро, не выпускать изъ рукъ власти надъ ними, см?нять ихъ по своему усмотр?нію.

Водвореніе новой власти несетъ съ собою безграничное право народа надъ жизнью и имуществомъ, сочетаніе вс?хъ полномочій въ одн?хъ рукахъ. Поэтому н?тъ такихъ законовъ, такихъ принциповъ, которые можно бы было противопоставить постановленіямъ новыхъ властелиновъ. Отсюда точный смыслъ эпитета «революціонный», — «магическаго слова», по выраженію Малле дю Пана. Революціоннымъ называется всякое д?йствіе, всякое постановленіе, непосредственно исходящія отъ властелина — они ipso facto выше всякаго закона, всякой справедливости, всякой принятой морали.

Такимъ образомъ издаются «революціонные законы», нарушающіе основныя правила юриспруденціи, напр, им?ющіе обратную силу д?йствія, пренебрегающіе самыми элементарными правами и гарантіями свободы; происходятъ убійства «революціонныя» и этимъ самымъ узаконенныя. Формируются арміи революціонныя, уполномоченныя врываться къ частнымъ людямъ, брать у нихъ и д?лать съ ними, что имъ угодно; возникаетъ полиція революціонная, вскрывающая письма, платящая за доносы и обязывающая къ нимъ; ведутся войны революціонныя, пренебрегающія международнымъ правомъ; вводится правосудіе революціонное, обходящееся безъ свид?телей, безъ защитника, безъ сл?дствія, безъ апелляціи! Къ чему все это? Народъ судитъ, или по крайней м?р? сл?дитъ за судьями. Поэтому все въ порядк?. Вначал? властелинъ д?йствуетъ собственноручно. Но посл? сентябрьскихъ убійствъ онъ ставитъ на это д?ло своихъ доверенных!. Таковъ, по мысли Дантона, смыслъ (la raison d’etre) революціоннаго трибунала, имъ же созданнаго. Поэтому чистое народовластіе не можетъ обойтись безъ м?стныхъ или народныхъ обществъ (societes populaires первой революціи). Они представляютъ собою «глазъ народа». Ихъ призваніе надзоръ надъ вс?ми въ интересахъ народа. Съ самаго начала народныя общества были надсмотрщиками за властями и за самимъ правительствомъ: въ этомъ надзор? и состоитъ свобода; ибо народъ, не им?я возможности постоянно собираться въ общія собранія, разс?ялся по отд?льнымъ обществамъ, чтобъ не спускать глазъ съ уполномоченныхъ. Вотъ въ чемъ заключается сущность (le caractere constitutif) народныхъ обществъ. Съ этой точки зр?нія члены якобинскихъ обществъ отождествляли себя съ народомъ. «Верховный властелинъ (le souverain) непосредственно проявляется въ «народныхъ обществахъ», заявляютъ ліонскіе якобинцы! Имъ вторятъ парижскіе: «Нападать на васъ значитъ нападать на самый народъ». Съ этой точки зр?нія, т. е. съ якобинской, правъ Оларъ, утверждая, что якобинская организація была организаціей не партіи, а самой революціонной Франціи. Въ этомъ смысл? съ нимъ соглашается Кошенъ. Кто хочетъ прямой власти народа, чистой демократіи, тотъ хочетъ с?ти народныхъ, т. е. интеллигентскихъ — обществъ надъ народомъ.

Но тутъ же и источникъ террора. Пользуясь полновластіемъ верховнаго народа, нев?дующаго ни разд?ленія властей, ни конституціонныхъ гарантій, олицетворяющаго въ себ? живой законъ, справедливость и свободу, агенты народа не могутъ не быть террористами, не могутъ не вид?ть въ террор? постояннаго, нормальнаго порядка управленія. При такихъ условіяхъ терроръ въ порядк? вещей: его появленіе н?тъ нужды объяснять какими либо обстоятельствами — войной съ иноземцами. Историческія обстоятельства (les circonstances), справедливо зам?чаетъ Кошенъ, могутъ служить къ объясненію какого-нибудь событія, какого-нибудь случая, но ни догмы, ни в?ры, ни новой морали. «Въ этой догм?, въ этой в?р?, въ этой новой морали заключается источникъ террора».

Между этими приказчиками народа и самимъ народомъ, именемъ котораго они властвуютъ, ц?лая бездна. Это особенно бросается въ глаза при разсмотр?ніи новой морали. Мораль якобинцевъ, ихъ vertu — самая узкая, эгоистическая партійная мораль, т. е. полная противоположность обиходной челов?ческой морали. Это провозглашено и подкр?плено самимъ жрецомъ якобинской морали — Робеспьеромъ: «Эти негодяи, восклицаетъ съ негодованіемъ Робеспьеръ, видятъ въ дворянахъ лишь мирныхъ землед?льцевъ, добрыхъ супруговъ, не справляясь о томъ, друзья ли они справедливости и народа»: Съ этой точки зр?нія, частная доброд?тель ничего не стоитъ, если она не сопровождается якобинскимъ правов?ріемъ. А съ другой стороны, какъ удостов?ряетъ якобинецъ Бернаръ де Сентъ, «тамъ н?тъ преступленія, гд? есть любовь къ республик? (якобинской)». — «Кто не состоитъ якобинцемъ», поясняетъ въ свою очередь якобинецъ Лано, «не можетъ быть вполн? мораленъ».

И вотъ тотчасъ посл? термидора съ трибуны Конвента провозглашается старая мораль устами Тальена, низвергнувшаго Робеспьера. «Какое мн? до того д?ло, что это дворянинъ, если онъ прекраснаго поведенія; и какое значеніе им?етъ для меня званіе плебея, если онъ мошенникъ?»

Помимо партійной морали у якобинцевъ былъ еще иной источникъ террора. Они составляли незначительное меньшинство среди французскаго народа. Кошенъ удачно сравниваетъ ихъ съ лилипутами, которымъ удалось связать заснувшаго Гюливера; но онъ ежеминутно можетъ проснуться и разорвать путы. Якобинцы постоянно въ тревог? и постоянно тревожатъ общественное мн?ніе и народъ своими опасеніями и слухами о заговорахъ. «Тревожное состояніе вообще» — въ ихъ глазахъ признакъ патріотизма. «Хорошій патріотъ — челов?къ по существу безпокойный; всякій, кто успокоивается — подозрителенъ». Циркуляры якобинцевъ ничто иное, какъ крики «караулъ»! По степени встревоженности они судятъ о сил? общественнаго духа. Поэтому тотчасъ посл? термидора депутатъ Клозель упрекаетъ якобинцевъ съ трибуны Конвента въ постоянномъ возбужденіи общества: «въ этомъ собраніи есть люди, притворный патріотизмъ которыхъ всегда преувеличивалъ вс? наши опасности».

Искренна ли тревога, притворна ли она, въ обоихъ случаяхъ она порождаетъ и постоянно поддерживаетъ идею «общественнаго спасенія (salut public) Эта идея не представляетъ собою исключительной особенности якобинцевъ. «Когда, зам?чаетъ Кошенъ, д?йствія демократической власти достигаютъ изв?стной степени произвола и становятся гнетомъ, они всегда выставляются, какъ м?ры общей защиты, общественнаго спасенія. «Общественное спасеніе» — фикція, необходимая въ демократіи, какъ «божественное право въ порядк? монархическомъ». «Отказаться отъ аргумента общественнаго спасенія — значитъ отказаться отъ самой революціи. Фактическая тиранія подъ знаменемъ принципа свободы — въ этомъ вся революція. Отрекитесь отъ первой, тотчасъ прекратится посл?дняя. Поэтому первое условіе для спасенія революціи это истребленіе ея враговъ — «реакціонеровъ», «аристократовъ». А противъ враговъ революціонныхъ принциповъ не вс? ли средства пригодны, до самаго забвенія этихъ принциповъ? Можно ли требовать справедливости для враговъ революціонной справедливости? Если въ 1794 году якобинцы зав?сили статуи Справедливости и Свободы, то не для того ли, чтобы лучше защищать эти божества отъ нев?рныхъ?

Вышеизложенныя мысли и соображенія Кошена являются важнымъ дополненіемъ къ вопросу о критик? Олара и Тэна, этихъ двухъ представителей старой — легендарной, и новой — научной исторіографіи французской революціи. Оларъ недаромъ офиціальный историкъ якобинства: онъ усвоилъ себ? безъ критики точку зр?нія якобинцевъ; его книга написана исключительно на основаніи ихъ спеціальныхъ документовъ, ихъ циркуляровъ, р?чей ихъ ораторовъ и т. и. Подобно имъ онъ отождествляетъ ихъ съ французскимъ народомъ, подобно имъ онъ исполненъ патріотической тревоги и выдаетъ терроръ за средство общественнаго спасенія. Какъ правов?рный якобинецъ, онъ не сочувствуетъ осв?щенію д?ятельности якобинцевъ съ помощью новыхъ матеріаловъ, почерпнутыхъ въ архивахъ и мемуарахъ, съ точки зр?нія того, что онъ называетъ «частными интересами», съ точки зр?нія жертвъ, т. е. управляемыхъ, съ прим?неніемъ къ исторіи якобинцевъ статистики, психологіи и соціологіи. Но какъ попытка Олара подорвать ученый авторитетъ Тэна послужила только къ большему упроченію его, такъ и его реабилитація якобинцевъ сод?йствуетъ только оправданію пріемовъ Тэна. Лишь такими пріемами можно было пошатнуть в?ковую легенду якобинскихъ патріотовъ.

Критическія зам?чанія Кошена конечно не пошатнутъ значенія психологіи якобинцевъ у Тэна, но мы считаемъ приведенныя зам?чанія весьма важнымъ дополненіемъ къ объясненію происхожденія и роли якобинцевъ. Мало того, важность этихъ зам?чаній выходитъ за пред?лы революціонной исторіографіи. Въ нихъ заключается историческій урокъ, что якобинство, т. е. организація кружковъ или комитетовъ, захватывающихъ власть надъ общественнымъ мн?ніемъ, а въ моментъ политической анархіи и власть надъ самимъ народомъ — неизб?жное сл?дствіе принципа непосредственнаго народовластія, и т?мъ бол?е его, хотя бы временнаго осуществленія; что владычество такой организаціи неминуемо должно повести къ террору. Что урокъ этотъ им?етъ для насъ не теоретическое только, но и жизненное значеніе, объ этомъ свид?тельствуетъ пережитая нами смута. Она была подготовлена «освобожденскими кружками» гораздо бол?е, ч?мъ французская революція, и террористическій характеръ этихъ кружковъ проявился съ самаго начала, т. е. гораздо раньше, ч?мъ въ эпоху французской революціи. Кто въ этомъ сомн?вается, тотъ пусть познакомится съ стенографическими отчетами первой Государственной Думы. «Терроръ, говоритъ Кошенъ, т. е. тиранія во имя свободы и народнаго блага, возникаетъ въ особомъ мір?, въ мір? интеллигентскихъ кружковъ (societes de pensee), ложъ, клубовъ, народныхъ обществъ, гд? занимаются политикой, стоя далеко отъ д?лъ, куда не входитъ реальная жизнь съ ея опытомъ и в?рованіями, интересами и обязанностями. Зародышъ террора нужно искать не въ Рим?, не въ Спарт?, а тамъ, гд? два десятка людей собираются въ опред?ленные сроки съ предс?дателями, секретарями, корреспондентами и филіаціями, чтобы разсуждать и голосовать «по принципу объ общественномъ благ?». Всему тому мы были недавно свид?телями. Этому опытному наблюдателю съ береговъ Сены вторитъ слабый голосъ несчастной жертвы кружковщины «Iоськи»{69}, попавшаго съ гимназической скамьи на берега Енисея. Тамъ, вспоминая о своей дряхлой бабушк?, его воспитавшей и принесшей ему на дорогу посл?дніе гроши, онъ позналъ суету соблазнившей его доктрины и сталъ доказывать своимъ товарищамъ, что общественное благо, которымъ они хот?ли облагод?тельствовать русскій народъ, въ сущности «чистый деспотизмъ». На самомъ д?л?, догма общественнаго блага въ революціонныхъ кружкахъ лишь принципъ деспотизма, деспотически овлад?вающій своими адептами и д?лающій ихъ способными только на проявленія деспотизма и террора.