Чтение онлайн

Я выключил передатчик, закурил сигарету и стал ждать. Через полминуты загорелся сигнал вызова. Я выждал, а потом включил аппарат. Я был совершенно спокоен. Кости брошены, мне наплевать.

— Каролина? Это ты, Каролина? — Могу поклясться, что уловил в его голосе волнение. Такое подчеркивается в книгах красной чертой.

— Да?

— Что ты сказал напоследок?

— Всего хорошего… Вы сказали: всего хорошего, и я сказал: всего хорошего.

— Не выставляй меня идиотом, ты сказал…

— Если вы хотите, чтобы я оказался на борту вашего чертова вертолета, — ответил я, — то вместе с пилотом вам придется послать вооруженный отряд. Вооруженный и, надеюсь, отменный, так как у меня имеется «люгер», и вы знаете, что я умею с ним обращаться. И если мне придется кого-нибудь пристрелить и я предстану перед судом, то и вы встанете рядом, потому что даже вы, со всеми вашими связями, не сможете выдвинуть против меня ни чего, оправдывающего отправку вооруженных людей для захвата меня, невиновного человека, к тому же не состоящего у вас на службе. В моем контракте оговорено, что я могу уволиться в любой момент, если только не участвую в это время в операции. А я уже в ней не участвую, ведь вы только что отстранили меня от работы и вызвали в Лондон, так что заявление о моем уходе появится на вашем столе, как только здесь заработает связь. Бейкер и Дельмонт не были вашими друзьями. Они были моими друзьями с тех пор, как я поступил на вашу чертову службу. А у вас хватает бесстыдства сидеть в конторе и валить вину за гибель этих двух человек на меня, хотя вы чертовски хорошо знаете, что каждый шаг, который мы предпринимаем в той или иной операции, в конечном итоге одобрен вами. Ко всему прочему вы лишаете меня возможности отомстить за их гибель. Меня тошнит от вашей проклятой бездушной конторы. До свидания! Всего хорошего!

В его голосе появилась осторожная, проникновенная нотка:

— Минуту, Каролина, не будем действовать поддаваясь эмоциям… Я всегда знал, что ты не из тех, кто вешает голову и распускает нюни. Видимо, у тебя уже наметился какой-то план.

— Да, сэр. Наметилось кое-что… — В этот момент я бы сам с удовольствием узнал, что же именно.

— Хорошо. Даю еще двадцать четыре часа, Каролина.

Я был совершенно уверен, что до сих пор никто не осмеливался разговаривать с контр-адмиралом сэром Артуром Арнфордом Джейсоном таким тоном, но он, как не странно, не был этим обескуражен. Этот хитрый лис мгновенно взвесил все «за» и «против», быстро оценил ситуацию и решил, что сейчас ему выгоднее дать мне возможность действовать на свой страх, и риск, не спрашивая, что я конкретно собираюсь делать, и не утверждая это. Тогда, в случае провала, вся ответственность ложилась на мои плечи.

— Сорок восемь.

— Пусть будет сорок восемь, а потом ты возвратишься в Лондон. Слово?

— Обещаю.

— И потом, Каролина…

— Да, сэр?

— Мне не понравились твоя манера разговора и тон. Надеюсь, такое больше не повторится.

— Никак нет, сэр. Прошу прощения.

— Итак, сорок восемь часов. Докладывать в полдень и в полночь. — Раздался щелчок, и Дядюшка Артур отсоединился.

Когда я вышел на палубу, в небе серел тусклый рассвет, хлестал холодный дождь, дул пронизывающий ветер. Ханслет прятался от ветра на корме за надстройкой. Заметив меня, он показал на бледно мерцающий силуэт «Шангри-Ла». Там на носу, в рулевой рубке, горели огни:

— Как ты думаешь, что там происходит?

— Кому-то не спится, — предположил я. — Или проверяют, хорошо ли держит якорь. Уж не считаешь ли ты, что это наши ночные гости в настоящий момент ломают ломиками передатчик «Шангри-Ла»? А может, на яхте оставляют свет на всю ночь…

— Огни появились десять минут назад и — взгляни — потухли! Странно. Как разговор с Дядюшкой?

— Плохо. Сперва он выбросил меня со службы, но потом изменил свое мнение. У нас есть еще сорок восемь часов.

— Сорок восемь часов! Что ты хочешь успеть за это время?

— Один Бог знает! Сперва мне надо выспаться, да и тебе тоже. Во всяком случае, сейчас слишком светло для злоумышленников.

Уже в кают-компании, Ханслет невзначай сказал:

— Я тут подумал… Что ты скажешь о полицейском Макдональде? Я имею в виду молодого Макдональда.

— А почему ты спрашиваешь?

— Он выглядел таким подавленным, таким убитым, словно у него очень большие неприятности.

— Может быть, он, подобно мне, не любит подниматься среди ночи… А может быть, у него просто неприятности с девушкой? И если его неприятности любовного толка, то они меня совершенно не интересуют! Спокойной ночи!

Я должен был бы повнимательнее отнестись к словам Ханслета. Хотя бы ради него самого.

Как и любому другому, мне необходим сон. Десять, или даже восемь, часов сна, и я снова стал бы самим собой. Конечно оптимизма и жизнерадостности у меня бы не прибавилось, обстоятельства для этого были неподходящими, но я стал бы бдителен и проницателен, хотя бы на том уровне, который Дядюшка Артур называл нижней границей нормы. Но нужного времени мне не дали. Ровно через три часа после того, как заснул, меня разбудили. Только мертвец или абсолютно глухой не проснулся бы от шума и грохота, которые раздавались, казалось, прямо возле моего левого уха.

— Эй, на «Файркресте»! Эй-эй! — А потом бум-бум-бум по борту яхты. — Могу я подняться на борт? Эй, на «Файркресте»!

Проклиная на чем свет стоит этого идиота, я спустил ноги на пол и поднялся с койки, чуть не упав при этом. Чувство было такое, будто у меня всего одна нога, и вдобавок отчаянно болела шея. Глянув в зеркало, увидел небритое, изможденное лицо с неестественной бледностью и опухшими глазами, обрамленными большими темными кругами. Да, все это вполне соответствует моему самочувствию. Я поспешно отвернулся. Смотреть на такое с утра было выше моих сил. Из соседней каюты доносился громкий храп Ханслета. Человек с железными легкими продолжал рычать. Нужно было не медлить, а то он мог подняться на борт, не дождавшись разрешения. Я быстро натянул халат, повязал шейный платок и, кое-как приведя волосы в порядок, поднялся на верхнюю палубу.

Там оказалось холодно, сыро и ветрено. Утро было серое, неприветливое, мрачное. И почему, черт возьми, они не могут дать мне поспать! Дождь лил косыми струями, барабаня по палубе. Ветер завывал в снастях, а крутые метровой высоты волны представляли опасность для средней величины яхты, но не для катера, который сейчас находился рядом с нами. Он был не таким большим, как «Файркрест», но имел застекленную каюту и рулевую рубку, сверкавшую и блестевшую инструментами и приборами, которые оказали бы честь крупной океанской яхте. На его корме свободно могла загорать целая футбольная команда.

Три матроса в черных дождевиках и в фасонистых французских бескозырках с черными лентами держались баграми за стойки леерного ограждения «Файркреста». Полдесятка надувных резиновых баллонов препятствовали тому, чтобы «Файркрест» бился бортом о стоящую рядом посудину. Мне не нужно было читать название на бескозырках, чтобы понять, что это разъездной катер «Шангри-Ла», который обычно занимал большую часть палубы на корме этой яхты.

Коренастый, одетый в белую, отдаленно напоминающую морскую, форму с медными пуговицами, человек, держащий над головой зонт для гольфа, увидев меня, перестал стучать по борту «Файркреста» и заговорил:

— Ха! — Ни от кого за свою жизнь я не слышал этого слова, произнесенного так сочно. — Наконец-то появились! Заставляете себя ждать. Я промок до нитки. До нитки, понимаете? — Действительно, несколько капель на его куртке были заметны. — Можно мне подняться на борт?

Он не стал ждать моего разрешения, а с удивительной для его возраста и комплекции легкостью перепрыгнул на палубу «Файркреста» и направился впереди меня в рулевую рубку, что я счел довольно эгоистичным, ибо у него был зонтик, а на мне был только халат. Я последовал за ним и закрыл за собой дверь.