Чтение онлайн

— Как насчет того, чтобы привлечь к сотрудничеству радио и телевидение?

Наступила короткая пауза, а затем:

— Что ты еще задумал? — В голосе Дядюшки послышались угрожающие нотки.

— Нужно включить в последние известия одно сообщение.

— Так… — последовала продолжительная пауза. — Во время войны такое случалось ежедневно, это понятно. И после войны тоже было пару раз. Но, разумеется, я никого не смогу принудить это сделать. Господа из Би-би-си и телевизионного агентства высоко задирают нос. — По его тону нетрудно было догадаться, какого он мнения об этих твердолобых реакционерах, которые не позволяли вмешиваться в свои дела. Странная реакция, если учесть, что она принадлежала человеку, который был абсолютным маэстро по технике вмешательства. — Если их убедить, что это не касается политики, а проводится в интересах государства, то, может быть, такая возможность и представится. А что, собственно, нужно сообщить?

— Что были приняты сигналы бедствия с тонущей где-то к югу от острова Скай яхты. Что точное нахождение яхты неизвестно, а сигналы вскоре прекратились, и что высказываются самые худшие опасения. Далее, что завтра на рассвете начнутся интенсивные поиски, организованные морскими и воздушными силами. Это все.

— Пожалуй, я смогу это организовать. А для чего это нужно, Каролина?

— Мне нужен повод для ведения поиска, причем такой, который бы не вызвал подозрений.

— Уж не хочешь ли ты вести поиски на «Файркресте»?

— Анабелла, мы с Харриет не сумасшедшие. На этом корыте, не получив благоприятной сводки погоды, я бы не отважился переплыть и пруд. А у нас здесь сила ветра семь баллов. А для того, чтобы обыскать весь этот район на яхте, не хватит и человеческой жизни. Я предлагаю следующее. На восточной оконечности острова Торбей, приблизительно в пяти милях от городка, имеется маленькая уединенная бухта «Песчаная» — полукруглой формы, спрятавшаяся среди крутых сопок, заросших соснами. Вы не смогли бы организовать дело таким образом, чтобы к рассвету, к шести часам, туда подлетел вертолет дальнего радиуса действия?

— Теперь, кажется, ты меня считаешь сумасшедшим, — холодно ответил Дядюшка Артур. Именно мое замечание относительно способностей его любимца «Файркреста» вызвало эту холодность. — Ты что же, считаешь, что мне достаточно щелкнуть пальцами — и на рассвете в вашей бухте появится вертолет? Ведь это всего через четырнадцать часов, Каролина?

— Но до этого целых четырнадцать часов, Анабелла. Сегодня утром, в пять часов, вы были готовы прислать вертолет сюда за мной в полдень. То есть всего через семь часов, а сейчас четырнадцать у вас почему-то вызывают затруднения. Правда, то дело было много важней. Вы хотели заполучить меня в Лондон для расправы, а потом выкинуть со службы.

— Выйди на связь в полночь, Каролина. Надеюсь, что ты знаешь что делаешь.

Я ответил:

— Да, сэр. — И дал отбой. Хотя, я лишь надеялся, что знаю это. И молил Господа Бога, чтобы он помог мне в моих начинаниях.

Если ковер, постланный в салоне «Шангри-Ла», стоил хоть на один пенни дешевле пяти тысяч фунтов, то в таком случае старина Скурас наверняка купил его подержанным. Размером он был семь на десять метров и переливался золотистыми, красными и коричневыми красками. Он расстилался на полу словно поле со злаками, и эта иллюзия поддерживалась высотой ворса. По этой чертовой штуке было так же трудно идти, как по воде, которая доходит до щиколоток. Я никогда в жизни не видел ничего подобного, если не считать, занавесей в том же салоне, по сравнению с которыми ковер на полу казался довольно невзрачным. Эти тяжелые занавеси из Персии или Афганистана, казалось, были сотканы из шелковых нитей и поблескивали и переливались при каждом покачивании «Шангри-Ла». Они ниспадали по всей высоте помещения. А те места, где можно было видеть переборки, свидетельствовали о том, что сделаны переборки из ценных тропических пород дерева. Из дерева был и красивый бар, занимавший заднюю часть салона. Стулья дорогой обивки, кресла и табуреты, обтянутые зеленой кожей с золотой окантовкой, стоили еще одно состояние, а продав медные гравюры, в беспорядке развешанные по стенам, можно было кормить в течение года семью из пяти человек. И не где-нибудь, а в ресторане «Савой» в Лондоне.

Со стороны правого борта висели два Сезанна, со стороны левого — два Ренуара. Но среди этой вызывающей роскоши картины чувствовали себя не к месту, им явно хотелось оказаться на камбузе. Откровенно говоря, нам с Ханслетом — тоже. Дело было не только в нашем внешнем виде, хотя наши спортивные куртки и шейные шелковые платки не очень-то вписывались в ансамбль с черными «бабочками» и смокингами хозяина и гостей. А в том, что разговоры велись в основном об облигациях, ценных бумагах, крупных сделках, миллионах и еще раз миллионах долларов, а подобное деморализующе действуют на тех, кто живет на одну зарплату.

Правда, не нужно обладать гениальным умом, чтобы понять, что беседу затеяли не из желания унизить нас. Просто для этих людей все эти вещи были неотъемлемой частью их жизни и, следовательно, основной темой разговоров.

Все было внешне в высшей степени презентабельно. Глубокие кресла навевали мысли об уюте и покое. В камине, который здесь вовсе не был нужен, полыхал огонь. Скурас был веселым и приветливым хозяином. Стаканы не пустели — достаточно было нажать на кнопку звонка, как сразу появлялся стюард в безупречно белой куртке, который молча наполнял стаканы и так же молча уходил. Все было чертовски уютно, роскошно и мило. Но, по истечении некоторого времени, смысл некоторых высказываний Скураса стал вызывать еще у некоторых присутствующих, помимо нас, желание оказаться на камбузе или вообще подальше отсюда. По меньшей мере еще двое — лысоголовый, с козлиной бородкой банкир Генри Бискарт и крупный, грузный шотландский юрист Мак-Каллюм — стали чувствовать себя так же неуютно, как и мы.

За сорок пять минут Скурас наполнил свой стакан в четвертый раз. Он улыбнулся жене, которая сидела в кресле напротив него у камина, и поднял бокал, произнеся тост:

— За твое здоровье, дорогая. И за терпение, с которым ты относишься ко всем нам! Для тебя это утомительная, очень утомительная скучная поездка. Прозит.

Я посмотрел на Шарлотту Скурас. И все посмотрели на нее, одну из самых знаменитых актрис в Европе. Ей было где-то под сорок, ни особо молодая, ни особо красивая, ее фигура начала уже увядать. Все это было не важно, ибо все возмещал ее талант. Мужчины до сих пор оборачивались и смотрели ей вслед, мужчины всегда будут пожирать ее глазами, даже если она окажется в инвалидном кресле. Ее лицо манило: живое, страдающее, думающее, чувствующее; оно могло смеяться и плакать, а карим умным и усталым глазам можно было дать тысячу лет. Лицо, в каждой линии и морщинке которого было больше ума и характера, чем у целого батальона коротко остриженных современных девиц. Под ними я подразумеваю тех, чьи портреты из недели в неделю печатают иллюстрированные журналы, тех, которые смотрят на вас с обложки красивыми гладкими лицами и нарисованными пустыми глазами. Если бы этих див посадить в одно помещение с Шарлоттой Скурас, то на них вообще бы никто не обратил внимания. Портреты на конфетных коробках никогда не составят конкуренцию картине, написанной большим мастером.

— Очень мило с твоей стороны, Энтони. — У Шарлотты Скурас был низкий голос с легким иностранным акцентом, на ее усталом лице появилась натянутая улыбка, которая как нельзя более соответствовала в этот момент синим кругам под ее глазами. — Но я никогда не скучаю. Честно. Ты же знаешь.

— Даже в такой компании? — Улыбнулся Скурас своей широкой улыбкой. — Здесь на суровом Севере, среди моих управляющих? Разве не лучше тебе было бы в круизе по Средиземному морю со своими друзьями голубых кровей? Разве может здешний климат сравнится со средиземноморским? А люди? Вот ты Джон, можешь ли ты сравниться с молодым виконтом Хорли? Я имею в виду того, у которого опилки к голове, но зато пятнадцать миллионов фунтов стерлингов в банке.

Джон Доллман генеральный директор пароходной компании Скураса находился рядом. Высокий, тонкий, в очках; его жидкие волосы были еще жиже, чем казались на первый взгляд, а лицо выглядело небритым, что, конечно, не соответствовало действительности.

— Боюсь, сэр Энтони, мне будет не по силам с ним тягаться. — У Доллмана были хорошие манеры, как и у Скураса. Он, видимо, еще не почувствовал всей необычности поведения Скураса. — У меня гораздо больше мозгов, гораздо меньше денег, а способностей поддерживать легкую и веселую беседу вовсе нет.

— Молодой Хорли действительно душа каждой вечеринки. Особенно, когда на ней нет меня, — задумчиво сказал Скурас. Потом он посмотрел в мою сторону. — Вы знаете его, мистер Петерсен?

— Слышал. Но не знаком. Я в этих кругах не вращаюсь, сэр Энтони. — Я был сама вежливость.

— Гм… А что ты скажешь об этих двух наших друзьях, Шарлотта? — Скурас снова широко и дружелюбно улыбнулся своей жене, кивнув на двух мужчин, сидевших поблизости от меня.

Один из них — Герман Лаворский. Высокий веселый мужчина с блестящими глазами, раскатистым смехом и бесконечным запасом пикантных анекдотов. Как мне сказали, он являлся финансовым консультантом Скураса. Но я ни разу в жизни не видел человека, который бы настолько не подходил для этой роли. Видимо, по этой причине он и был отличным знатоком в своей области.