Чтение онлайн

Гройс развел руками:

– Ну, как видите, в дом мне проникнуть удалось. У них моя помощница. Они полагали, что могут диктовать условия…

– Про твою помощницу не интересно, – оборвал его Калинников. – Ты должен был застрелить меня и выйти? Машина ждет снаружи?

– План – на мое усмотрение. Домбровский в разработке не участвовал.

– Ты должен был выйти, чтобы тебя подобрала машина? – упорствовал Калинников.

– Я не должен был выйти. Мой план заканчивался на нашем разговоре.

– Пройти наружу мимо охраны? – Отставной генерал-майор словно не слышал его. – Как ты это собирался сделать?

Гройс наконец понял. Калинникова больше тревожила не безопасность матери, а то, что он проворонил предательство собственных охранников. Поверить, что план не подразумевал выхода из здания, он не мог. Если киллер намеревался уйти, кто-то из охраны должен быть с ним в сговоре.

Гройса кольнуло жуткое подозрение, что он неправильно оценил Калинникова. Десять лет назад, пожалуй, с бывшим генерал-майором можно было о чем-то договориться. Но с тех пор тот крепко пророс корнями, одеревенел и потерял даже ту небольшую гибкость ума, которая у него имелась. Глубоко посаженные кабаньи глазки светились недоверием и злобой. Гройс всем нутром ощутил, как хрустит под ним тонкий лед.

– Я же объяснил, как проник в дом, – взвешивая каждое слово, сказал он. – Ваши люди не задействованы. У меня не было плана отхода. Он не был мне нужен. Я с самого начала собирался рассказать вам о Домбровском.

– Мог бы по телефону позвонить. – Генерал осклабился, впервые обнаруживая подобие чувства юмора.

– Я решил, что вам потребуются доказательства. Мое присутствие здесь – самое красноречивое подтверждение, что вас хотели убить.

Калинников молчал. Его короткая шея, похожая на обрубок полена, медленно наливалась краснотой. Лицо было неподвижно, но под глазом бешено пульсировала синяя жилка.

Он не задавал Гройсу тех вопросов, которые должен был. Не спрашивал, кто он такой. Не интересовался, отчего Гройс решил не выполнять поручения. Он не проявлял даже простого человеческого любопытства, такого естественного в ситуации, когда опасаться больше нечего.

Патроны лежали в верхнем ящике стола. Калинников выдвинул его, покатал патрон пальцем и задвинул ящик обратно.

– Почему именно сейчас?

– Полагаю, из-за мусороперерабатывающего завода в Наро-Фоминске, – сказал Гройс. – Со мной это не обсуждали. – Он подумал и решился: – Вы не хотите сказать мне спасибо, Григорий Иванович?

Оскал генерала напоминал собачий.

– За что же?

– Я вас не убил, – спокойно ответил Гройс.

– Ты и не смог бы. Выстрел услышали бы мои люди. Тебя бы взяли. У тебя просто не было выбора.

– Но вы к этому моменту были бы уже мертвы, – возразил Гройс.

– У тебя не было выбора, – безразлично повторил Калинников.

Челюсти его двигались, будто пережевывая кусок мяса, но больше он не произнес ни слова.

«Вот и весь разговор, – сказал себе Гройс. – Это была не моя добрая воля, не попытка заключить договор с врагом моего врага, а отсутствие выбора. На этом генерал-майор стоит и стоять будет прочно. М-да… Надо же было так осрамиться».

Он все-таки предпринял еще одну попытку.

– Вы можете мне не верить, но я пытался всего лишь переиграть Домбровского. Он мною управлял, как перчаточной куклой…

Гройс вдруг поймал себя на том, что говорит теми же словами, что и покойный Игнатов. Это выражение Бориса – о перчаточной кукле, натянутой на чужую руку! Об этом ему успел рассказать Никита.

Открытие это почему-то так поразило его, что он сбился с мысли и замолчал.

Калинников подождал, не последует ли продолжения. Он, кажется, уже принял решение, и это делало все объяснения бессмысленными. С ним нельзя было договориться.

Достав из ящика рацию, Калинников сказал:

– Двигайте ко мне в кабинет. Сейчас же.

Гройс был уверен, что его станут бить. Однако начальник охраны лишь провел подобие допроса: спросил у Гройса имя, потребовал заново рассказать, как тот проник в дом, и попытался выяснить, кто ему помогал. Старик усмехнулся и покачал головой.

Его отвели в подвал – под конвоем, что заставило его рассмеяться уже в открытую. Он проиграл – и теперь мог позволить себе смех. Хохотать в полный голос могут только обреченные.

Парень-конвойный не удержался и пихнул его в спину. Гройсу хватило и легонького тычка: он пролетел до стены и ударился об нее, как мотылек о лампу. С его четвероногим помощником обошлись куда мягче.

– Топай, предатель!

С этими словами парень выпустил в комнату сонного шпица.

«Они так и не поняли, что это другая собака», – подумал Гройс и снова усмехнулся.

Дверь захлопнулась, он остался один.

Комната была без единого окна, с тусклой встроенной лампочкой в потолке. «Спасибо, что спортивный костюм Калинникова не отобрали. Могли бы в одном исподнем сюда запустить. С без пяти минут трупом зачем церемониться…» Гройс сообразил, что эта одежда Калинникову была уже ни к чему. Костюм был испоганен Гройсом, позаимствовавшим его взамен женской одежды. Калинников не надел бы его даже после стерилизации в больничном автоклаве инфекционного стационара.

Гройс уселся на пол, прислонился к стене. Беляшик угнездился рядом с ним и засопел.

– Белый шпиц, белый шпиц, белый шпиц стучит в стекло, – надтреснутым голосом пропел старик, – приглашая нас с тобою на прогулку…

Он бы с большим желанием завыл, а не запел, но не хотел доставлять удовольствия своим тюремщикам, если здесь была прослушка.

Впрочем, в этом он сомневался.

Он никого всерьез не интересовал. Вот что обескураживало. Он просчитался. Ему не удалось заинтриговать Калинникова и привлечь на свою сторону. Он его всего лишь взбесил.

Похитил его мать, пробрался в его дом, засел в его кабинете с подложной собакой и хотел, чтобы тот в итоге ему помог?

Гройс негромко засмеялся. Старый дурак! Он догадывался, что с годами теряет хватку. Но не представлял насколько.

Ладно, еще не всё потеряно, сказал он себе. Возможно, Калинников проверяет информацию, вот и запер пленника, чтобы тот еще чего-нибудь не выкинул… Но он всё проверит и вернется с благой вестью, что с несостоявшимся убийцей можно иметь дело…

«Ты сам-то веришь в такой исход?» – спросил себя Гройс.

Взгляд его упал на собаку. Пес по-прежнему дремал – дряхлый обленившийся шпиц, три четверти времени жизни проводящий во сне.

«Собаку жалко», – подумал Гройс.

Ну разве не смешно! Он сам рассказывал Никите о местечке для двух-трех могил в бункере отставного генерал-майора. Калинникову даже не придется возиться с перевозкой трупа. Гройса завалят прямо тут, закопают в песок и сверху зальют цементом. А бедный, ни в чем не повинный пес ляжет рядом.

Идиот, какой же идиот… На что он обрек двоих молодых балбесов? Эгоизмом своим, непременным желанием реванша – он ведь погубил их обоих. Собирался заключить сделку – с кем? С человеком, который выходит из дома четыре раза в году?