Чтение онлайн

Которое послужит уроком для Стоуна.

И если насчет триста третьего понятно, какие выводы он должен сделать, то что должен понять чемпион, когда у него отбирают самое ценное?

В чем смысл того, что Браун казнит Маюри? Злая и беспощадная месть. Совсем на Брауна не похоже. Примитивно.

Все наблюдают за тем, как начальник колонии бросает капсулу с ядом за ворот Маюри.

— Как всегда, во имя процветания колонии.

В этот раз по жестокости Браун превосходит самого себя. Он оставляет девушку без кляпа, но она не роняет ни слова. Плачет — да, но не кричит. Чего не скажешь о любящем ее человеке. Максимус молотит по решетке что есть сил — руками, ногами, плечом, — хотя знает, что шансов высвободиться нет. Когда он падает на колени, по команде Брауна его камера открывается. Максимус срывается с места и бежит прямо на забор, где, вновь по команде Брауна, отключается электричество.

Стоя на той стороне, во втором секторе, Браун наблюдает за тем, как чемпион одну за другой предпринимает попытки взобраться на забор, и, когда у него почти получается, сшибает его током обратно. Дрожа, Максимус смотрит, как Маюри уводят наверх, на пятый этаж, как за ней закрывается решетка и в ту же секунду превращается в глухую стену.

— Не находишь эту ситуацию иронической? — спрашивает Браун, глядя на Максимуса. Тот не может ответить. Он все еще лежит. — Пролить столько крови, своей и чужой, на этом полу, победить в десятках битв, чтобы затем с легкостью взобраться на забор и прыгнуть в объятия своей любимой… Сколько раз ты был принцем? Сколько раз оказывался во втором секторе? Всегда, когда хотел. Только ты. Чемпион. И единственный раз, когда ты не можешь взобраться на забор, попасть на эту сторону, — сегодня. В день, когда должен ее спасти. В день, когда она погибает. Но ты не можешь.

Девушки рыдают, осыпая Брауна оскорблениями, но начальник улыбается шире и шире. Кажется, что он впитывает ненависть, и это делает его сильнее и больше.

— Ты не можешь ее спасти.

Максимус находит силы подняться на колени, доползти до забора на четвереньках.

— Остановись, — просит гладиатор.

— Умоляй меня, — говорит Браун.

— Я виноват… я… готов подраться с любым… убить любого… Остановись. Оставь ее в живых… Я готов. Я умоляю.

— Хорошо. Я дам тебе шанс.

Браун поднимает руку, затем медленно опускает, напряжение на заборе понижается.

— Иди сюда, чемпион.

Максимус, шипя, берется за решетки. Пытается встать — начальник колонии делает еще один жест, и гул возвращается, но чемпион продолжает держаться. Он выпрямляется на дрожащих ногах и смотрит Брауну в глаза.

— Я молю тебя…

— Сэр.

— Я молю вас, сэр… — исправляется Максимус.

— Вот. — Браун показывает пальцем на экран, где крупным планом транслируется лицо чемпиона. — Вот. Видите?! Мне ведь многого от вас не надо. Только этот взгляд, когда я прихожу. Когда ожидаю от вас правильное решение.

— Прошу… Прошу… Освободи ее…

Браун поднимает большой палец — заключенные замолкают. Слышен лишь глухой стук.

— Слышишь?

— Прошу… — повторяет Максимус.

— Знаешь, что это за звук?

— Отпусти… Я сделаю все, что ты хочешь.

— Все, чего я хочу, — чтобы вы были послушными.

— Отпусти ее! Сука! — Заключенный бьет ногой по решеткам. — Отпусти ее!

— Мечи вынуты. Маски сброшены, — комментирует Браун, по-звериному улыбнувшись. — Вот он — настоящий Максимус. — Затем громко объявляет: — Я знаю вас — всех вас — лучше вас самих! Сегодня я отберу у вас улыбки, я отберу у вас саму душу! Заберу у вас остатки света.

— Отпусти. Ее.

— Она умрет. Через двадцать минут. Будет мучиться. Будет кричать. Ты скоро это услышишь. Она будет гореть изнутри. И все из-за тебя. Прими это, чемпион. Прими — и тогда тебе станет легче.

— Я тебя убью.

— Встань в очередь, — усмехается Браун.

Максимус вновь берется за прутья и, несмотря на напряжение, продолжает держаться и смотреть в глаза Брауну. И так те самые двадцать минут, пока Маюри, его любовь, погибает ужаснейшей смертью из возможных.

Браун уходит, разочарованный, что не услышал ни единого звука из камеры, предназначенной для казни. За ним выносят тело Маюри в черном пакете. Маюри не дала ему то, чего он хотел. Черный день, приправленный воплями неудачливого заключенного. Зато сообщение донесено до каждого. Для большинства заключенных — напоминание о том, что в следующий раз это может быть он. Но только Стоун в этом сообщении вычитывает: «Это могла быть Луна. А там внизу мог стоять ты. Имей это в виду».

Ты сделал свой выбор. Часть II

В обед никто из заключенных не выходит. Не из-за запрета. Его нет. Заключенные не выходят сами по себе, не сговариваясь. Это дань уважения чемпиону Максимусу и девушке, которую он любил. За красоту, доброту и свет.

Впервые в истории колонии во время Терок площадка пуста.

— Если бы сегодняшний день можно было как-то назвать, я бы назвал его Самым черным днем, — произносит Джавайа, стоя вместе со Стоуном на помосте. — Слушай. Ты же знаешь, что мы рядом, так?

Триста третий смотрит на него молча.

— Ты же помнишь об этом? Что ты не обязан тащить все это дерьмо на себе.

— Да, — кивает Стоун, просто чтобы ответить. Ему не хочется слышать очередной утешительной речи. — Поговорю с Павлом.

Он поднимается в камеру первого заключенного. Павел сидит на нижней койке, как правило достающейся его гостям. Стоун видит в руке Павла шарик, который тот не очень умело слепил из куска хлеба.

— О чем думаешь? — спрашивает триста третий.

— О том, что на стене слишком много места. Все еще слишком много, и выбор велик. — Он встает, подносит хлебный шарик к стене, к дальнему ее краю. Прижимает двумя пальцами, закрывает глаза.

По едва заметному покачиванию головы первого заключенного колонии Стоун понимает, что Павел молится. Молится или… Павел начинает перебирать пальцами — он будто отмеряет что-то с закрытыми глазами и делает это точно: три вправо, один вверх, вновь три вправо, один вниз и один влево. Он открывает глаза. Шарик, принадлежащий Маюри, вдруг оказывается вдали от всех остальных, как одинокий остров. Павел закрепляет его, отходит назад и смотрит на общую картину.

— Спроси, если хочешь спросить, — говорит он, не поворачиваясь.

— Почему там?

— Там все закончится, — размыто отвечает он.

— В каком смысле?

— Поймешь, когда… если разгадаешь то, что спрятала Феникс.

— А почему в самом центре пусто?

— Это место первого погибшего.

— Виллиан, — сразу произносит триста третий. — Твой друг. Лучший друг, если судить по дневнику.

— Да.

— Почему там нет шарика?

— Потому что я не готов, — отвечает Павел.

— А где Феникс?

— Тут. — Павел указывает на ничем не примечательный шарик. Стоун не спрашивает, почему тот никак по-особенному не отмечен. Он знает ответ, он его уже слышал. Феникс просто одна из пятидесяти. Легенда о Феникс теперь принадлежит всем.

— Заключенные умирают каждую неделю. Почему ты выделил Маюри? Почему на ней все закончится?

— Потому что сегодня все кое-что поняли.

— Что?

— Если убили Маюри, девушку, в которой было… — Он не договаривает, но Стоун понимает, что он пытается сказать. Маюри напомнила ему Кайу из дневника Феникс, когда они только оказались в «Мунлайте». Мягкую, добрую, робкую. Ее больше нет. Нет той Кайи и нет Маюри. Павел договаривает: — Убить могут каждого. Никто не защищен. Что бы ты ни делал на Терках, какой бы ни была твоя репутация, как бы ты ни сотрудничал с ними. Браун прав. Сегодня он действительно отобрал свет у многих. Все это почувствовали.