Чтение онлайн

— Уже неважно, правда это или нет. Теперь Феникс — это сказка. Она дает веру всем.

— Она давала веру и Маюри.

Павел смотрит на Максимуса, затем окидывает взглядом столовую.

— Теперь ты понимаешь, для чего я живу. Самое время принять решение. — Он кивает на тарелку гладиатора, и тот, сжав ложку, начинает терпеливо есть.

— Мы на Луне. У нас нет шансов на спасение. У нас ничего нет. Кроме тех, кого мы любим. Без Маюри мне незачем жить. Кроме мести.

— Тяжело… терять тех, кто занимает в тебе больше места, чем ты сам, — говорит Павел. — Это последнее, что сказала мне Феникс.

Максимус поднимает на него влажные, но полные ярости глаза. Кивает.

— Расскажешь вашу историю?

— Он расскажет. — Павел указывает ложкой на стол шахтеров. — Историю «Мункейджа». Когда придет время.

— При чем здесь Стоун?

Павел отставляет тарелку.

— О чем ты думал эти дни, пока сидел в камере?

— О том, как буду убивать Брауна.

Павел еще раз указывает на стол шахтеров.

— Он поможет добраться до Брауна. Когда придет время. Думаю, твоя помощь…

— Согласен, — перебивает Максимус. — Что бы ты ни задумал.

— Не я. Он. Помогая ему, ты помогаешь шахтерам. И Сектору два. Ты готов поддержать их в открытую?

— Да.

— Леону это не понравится.

— С гладиаторами покончено. Лучше быть безбилетником, чем псом Брауна. Я готов вам помочь, но что я могу?

— А что могу я? — пожимает плечами Павел. — И ты, и я просто люди. Значение имеет то, что о нас думают остальные. — Он кивает на стол гладиаторов. Максимус поворачивается, и в этот момент десятки заключенных отводят глаза. — Важно то, что у них в головах. Твоя репутация. Ты сохранил ее, отказавшись драться со Стоуном. Это много значит для всех. И для нее тоже значило.

— Из-за этого она погибла, — злится Максимус. — Из-за моего эго.

— Из-за твоего желания остаться человеком. Береги его. Это единственное, что ценно в обоих секторах. И именно поэтому, когда будет нужно, за тобой пойдут. За мной — никогда. Но за тобой должны.

Павел встает из-за стола.

— Эй, почему ты не принял ни один мой вызов? — спрашивает вслед Максимус.

— Мы уже дрались и, насколько я помню, я победил.

— Только поэтому?

— И потому, что, пока ты лежал в медблоке, во время Часа свободы ко мне подошла девушка. Она сказала, что ты не успокоишься, пока не победишь. Или пока не умрешь. Она взяла с меня слово, что я больше не буду с тобой драться.

— Меня защищала Маюри?

— Любому заключенному ясно, что ты лучший боец, чем я. В честном бою у меня не было бы шансов. Но кто сказал, что я дрался бы честно? — подмигивает Павел, собираясь уйти.

— Постой. Мы же с ней тогда еще не… — Максимус осекается на полуслове, пытаясь припомнить хронологию их отношений. — Но это же я сделал первый шаг. Я сам с ней заговорил. Ты хочешь сказать, что вы говорили с ней до наших отношений?

— А вот это уже ваша история. Сказка о принцессе Маюри и принце Максимусе. Которая будет жить после вас.

Павел наконец уходит, а бывший гладиатор, бывший чемпион, бывший Максимус смотрит на стол безбилетников.

***

Стоун наблюдает за возобновившимися Терками и пытается понять, что имел в виду Павел в день казни Маюри. Тогда он сказал: сегодня все кое-что поняли. Если это «кое-что» действительно существует, то оно должно проявиться и тут. Ведь он, Стоун, научился читать Терки, как и многие другие опытные заключенные. Если где-то и проявляется это коллективное бессознательное, то тут. Когда за пару дней до Подведения итогов все значительно веселеют. Когда становятся пугливыми, вспоминая о Черном дне, и поглядывают на смотровую. Когда начинают конфликтовать только из-за недоброжелательного взгляда. Терки всегда о чем-то сообщают тем, кто их понимает. Но сейчас ничего не понятно.

Завод вновь запускается. Никто бы не дал им протестовать. Иначе кто-то из рабочих нижнего, а возможно, и верхнего звена окажется в конце месяца крайним. А может, и не в конце. Его найдут убитым завтра — в шахте или в своей камере. Или замочат перед всеми под видом обычного конфликта, переросшего в драку. Терки должны работать и работают прямо сейчас. Потому что каждый хочет жить.

Поднимает глаза на смотровую. Интересно, стоит ли там, за стеклом, Браун. Быть может, он прямо сейчас смотрит на триста третьего. Улыбается, злится или жадно скалится. Гребаный психопат.

— Эй, Стоун, — зовет Джавайа. — Стоун!

— А? — триста третий будто просыпается.

— Луна вышла из камеры. Она хочет с тобой поговорить…

— Нет. — Он опять смотрит наверх. Вспоминает лицо Маюри. Вспоминает черный пакет с очертаниями тела. — Скажи, что…

— Занят? Уже было. Опасно? Каждый день опасно, — злится Джай. — Стоун, что у вас происходит? Объясни хоть мне. Я не могу постоянно отказывать…

— Эй. — Увидев Максимилиана на своей территории, безбилетники расступаются. — Поболтаем?

Стоун вновь бросает взгляд на смотровую, затем — на забор, за которым в толпе девушек его ждет Луна.

— Максимус?

— Просто Макс, — отвечает тот. — Ну что?

— Да, — произносит Стоун, и они уходят на самый край Терок.

Шахтеры понимают, что нужно делать, и без указки создают для них свободное пространство под лестницей. Есть шанс, что их никто не услышит, но уже точно вся колония знает, что гладиатор Максимус что-то обсуждает со Стоуном.

— Я… Мне жаль, что Маюри… — начинает Стоун. — Надо было драться. Надо было дать ему то, что он хочет, — избить меня. Ты знал, что Браун…

— Обойдемся без соболезнований. Никто не знает, как было бы правильно, — повторяет Макс слова Бена. — Никто. Ты не виноват. Это все я. И Браун. И поэтому я должен его убить. Мы немного поболтали с твоим русским другом. Он говорит, у тебя есть решение.

— Кое-что есть, но я не готов к действиям.

— В каком смысле? — Максимилиан несколько возбужденно оглядывается. — Что значит — не готов?

Стоун отвечает не сразу:

— Ты знаешь, в чем причина. Я и Луна. Мы… — Он не решается озвучить то, что чувствует.

— Вместе. Знаю. Маюри восхищалась тем, как вы наплевали на все ограничения. Я сам был готов свернуть тебе шею за это. Я был чемпионом «Мункейджа». У меня было все, но я не мог позволить себе просто болтать с ней у забора, а вы… — Глаза Максимилиана наполняются злостью и обидой, но, будто осознав что-то, он меняется в лице, успокаивается. — Столько времени потеряно зря. Столько глупых понятий… Ради чего? Ради того, что подумают другие. А вы всё поменяли.

— Ты называешь себя глупцом. А может, это я глупец. Я рискнул и сказал, что люблю ее, прямо перед всеми. Я выложил все карты на стол, и теперь Браун знает, что использовать против меня. Я ему для чего-то нужен. Ты сам знаешь, когда я вышел из карцера, Браун запретил всем меня трогать.