Чтение онлайн

— Вамъ, Рахиль, я въ жизнь мою никогда не говорилъ комплиментовъ. Счастливая любовь еще можетъ иногда употреблять языкъ лести, я согласенъ. Но безнадежная любовь всегда правдива.

Говоря «безнадежная любовь», онъ близехонько придвинулъ кресло и взялъ ея руку. Настало минутное молчаніе. Онъ, волновавшій всхъ, безъ сомннія, взволновалъ и ее. Мн показалось, что я теперь поняла слова, сорвавшіяся у него, когда онъ былъ одинъ въ гостиной: «сегодня же сдлаю это». Увы! чувство строжайшаго прилачія едва ли бы помшало понять, что онъ теперь именно это и длаетъ.

— Вы разв забыли, Годфрей, нашъ уговоръ въ то время, когда мы была въ деревн? Мы уговорилась быть двоюродными — а только.

— Я нарушаю уговоръ всякій разъ, какъ съ вами вижусь, Рахиль.

— Такъ не видайтесь со мной.

— Что пользы! Я нарушаю уговоръ всякій разъ, какъ о васъ думаю. О, Рахиль! Съ какою добротой вы вчера еще говорила мн, что цните меня гораздо выше прежняго? Ужели безумно основать надежду на этихъ дорогахъ словахъ? Ужели безумно грезить, что настанетъ нкогда день, въ который сердце ваше смягчатся ко мн? Если я безумецъ, не разувряйте меня! Оставьте мн это заблужденіе. Надо хоть это лелять, хоть этимьъутшаться, если ужь нтъ ничего боле.

Голосъ его дрожалъ, и онъ закрылъ глаза блымъ платкомъ. Опять Экстеръ-Галлъ! Для дополненія параллели не доставало только слушателей, рукоплесканій и стакана воды. Даже ея ожесточенное сердце было тронуто. Я видла, какъ она склонилась немного поближе къ нему. Въ слдующихъ словахъ ея послышался небывалый тонъ участія.

— Точно ли вы уврены, Годфрей, что до такой степени любите меня?

— Увренъ ли! Вы знаете чмъ я былъ, Рахиль. Позвольте мн сказать вамъ что я теперь. Я потерялъ всякій интересъ въ жизни, кром васъ. Со мной произошло превращеніе, въ которомъ не могу дать себ отчета. Поврите ли? Моя дятельность по милосердію опротивла мн до невозможности; какъ только увижу дамскій комитетъ, радъ бжать на край свта! Если лтописи отступничества и представляютъ что-нибудь подобное этому заявленію, я замчу только, что въ огромномъ запас моей начитанности не встрчается такого случая.

Мн подумалось о Материнскомъ Обществ! Подумалось о надзор за воскресными подругами; подумалось и о другихъ обществахъ, слишкомъ многочисленныхъ для перечисленія, которыя вс до единаго держались этимъ человкомъ, какъ бы выстроенныя на крпкой битв. Мн подумалось о ратующихъ женскихъ комитетахъ, втягивавшихъ, такъ сказать, самое дыханіе жизненной дятельности сквозь ноздри мистера Годфрея, — того самаго мистера Годфрея, который только что обозвалъ ихъ доброе дло «противнымъ» и объявилъ, что радъ бжать на край свта когда находится въ ихъ обществ! Да послужитъ ободреніемъ настойчивости моихъ юныхъ подругъ, если я скажу, что это было сильное испытаніе даже при моей выдержк; но я смогла молча подавить свое правдивое негодованіе. Въ то же время, надо отдать себ справедливость, я не проронила на одного словечка изъ разговора. Первая вслдъ затмъ заговорила Рахиль.

— Вы кончили свою исповдь, сказала она:- не знаю, вылчитъ ли васъ отъ этой несчастной привязанности моя исповдь, если я покаюсь!

Онъ вздрогнулъ. Сознаюсь, я тоже вздрогнула. Онъ думалъ, и я тоже думала, что она собирается открыть ему тайну Луннаго камня.

— Думалось ли вамъ, глядя на меня, продолжала она, — что я несчастнйшая двушка въ свт? Можетъ ли быть большее несчастіе чмъ жить униженною въ собственномъ мнніи? Вотъ какова моя теперешняя жизнь.

— Милая Рахиль! Вамъ нтъ никакого основанія высказываться такимъ образомъ.

— Почему вы знаете, что нтъ основанія?

— Можно ли это спрашивать! знаю, — потому что знаю васъ. Ваше молчаніе на на-волосъ не понизило васъ во мнніи истинныхъ друзей. Пропажа драгоцннаго подарка въ день рожденія можетъ казаться странною; необъяснимая связь ваша съ этимъ проиошествіемъ можетъ казаться еще странне….

— Да вы объ Лунномъ камн говорите, Годфрей?

— Конечно, я думалъ, что вы заговорили….

— Вовсе я объ этомъ не заговаривала. Я могу слышать о пропаж Луннаго камня, — говори, кто хочетъ, — не чувствуя себя униженною въ собственномъ мнніи. Если тайна алмаза когда-нибудь выяснится, тогда станетъ извстно, что я приняла на себя страшную отвтственность; узнаютъ, что я обязалась сохранить несчастную тайну, — но тогда же станетъ ясне солнца въ полдень, что я не сдлала никакой низости! Вы не поняли меня, Годфрей! Моя вина, что я не такъ ясно выразилась. Во что бы то ни стало, я буду ясне. Предположимъ, что вы не любите меня. положимъ, вы любите другую?

— Да?

— Положимъ, вы узнали бы, что эта женщина вовсе не достойна васъ. Вполн убдились бы, что вамъ позорно и подумать о ней лишній разъ. Краснли бы отъ одной мысли жениться на такой особ.

— Да?

— И, положимъ, что наперекоръ всему, вы не могли бы вырвать ее изъ своего сердца. положимъ, что чувство, возбужденное ею (въ то время, когда вы еще врили въ нее), неодолимо. Положимъ, любовь, которую эта несчастная внушила вамъ… О, да никакими словами не выразить всего этого! Какъ заставить понять мущину, что чувство, производящее во мн омерзеніе къ самой себ, въ то же время чаруетъ меня? Это мое дыханіе жизни и вмст ядъ, убивающій меня! Уйдите! Надо съ ума сойдти, чтобы говорить такъ какъ я съ вами. Нтъ! не уходите, зачмъ уносить ложное впечатлніе. Надо сказать, что слдуетъ, въ свою защиту. Замтьте это! Онъ не знаетъ — онъ никогда не узнаетъ того, что я вамъ сказала. Я никогда съ нимъ не увижусь, — будь что будетъ, — никогда, никогда, никогда больше съ нимъ не увижусь! Не спрашивайте его имени! Не спрашивайте больше ничего! Перемнимъ разговоръ. Довольно ли вы сильны въ медицин, Годфрей, чтобы сказать мн, отчего это я точно задыхаюсь? Нтъ ли такого рода истерики, которая разражается словами вмсто слезъ? Ну, вотъ еще! Къ чему кто? Вамъ теперь легко справиться съ огорченіемъ, если только я причинила его вамъ. Неправда ли, вдь я теперь понизилась на свое настоящее мсто въ вашемъ мнніи? Не обращайте вниманія! Не жалйте меня! Уйдите, ради Бога!

Она вдругъ отвернулась, порывисто упада руками на спинку оттоманки, головой въ подушку, и зарыдала. Еще не успла я скандализоваться этимъ, какъ неожиданный поступокъ по стороны мистера Годфрея поразилъ меня ужасомъ. Поврятъ ли, что онъ упалъ на колна къ ея ногамъ? Торжественно объявляю, на оба колна! Дозволитъ ли скромность упомянуть, что онъ обвилъ ея шею руками? И дозволительно ли невольному обожанію сознаться, что онъ наэлектризовалъ ее двумя словами:

— Благородная душа!

Не боле того! Но онъ выговорилъ это однимъ изъ тхъ порывовъ, которые прославили его, какъ публичнаго оратора. Она сидла, — или какъ громомъ пораженная, или совсмъ очарованная, — ужь не знаю что именно, — не длая даже попытки отодвинуть его рукъ туда, гд имъ слдовало быть. Что касается меня, то мое чувство приличія было ошеломлено въ конецъ. Я такъ прискорбно колебалась относительно выбора перваго долга, — закрыть ли мн глаза или зажать уши, — что не сдлала вы того, ни другаго. Даже то обстоятельство, что я еще въ состояніи была поддерживать портьеру въ надлежащемъ положеніи, чтобы видть и слышать, я вполн приписываю подавленной истерик. Во время подавляемой истерики, — даже доктора согласны въ этомъ, — надо что-нибудь держать.

— Да, проговорилъ онъ, со всмъ очарованіемъ евангельскаго голоса и манеры:- вы благородная душа! Женщина, говорящая правду ради самой правды, женщина, готовая скорй пожертвовать своею гордостью нежели любящимъ ее честнымъ человкомъ, есть безцннйшее изъ всхъ сокровищъ. Если мужъ такой женщины добьется только ея уваженія и внимательности, онъ добьется достаточнаго для облагороженія всей его жизни. Вы говорили о вашемъ мст въ моемъ мнніи. Судите же каково это мсто, — если я на колняхъ умоляю васъ позволить мн взять на себя заботу объ излченіи вашего бднаго, истерзаннаго сердца. Рахиль! Почтите ли вы меня, осчастливите ли меня вашею рукой?

Къ этому времени я конечно ршилась бы заткнуть уши, еслибы Рахиль не поощрила меня оставить ихъ отверстыми, въ первый разъ въ жизни отвтовъ ему разумными словами.

— Годфрей! сказала она:- вы съ ума сходите!

— Нтъ, я никогда еще не говорилъ разумне, — въ вашихъ и своихъ интересахъ. Загляните на мигъ въ будущее. Слдуетъ ли жертвовать вашимъ счастіемъ человку, никогда не знавшему вашихъ чувствъ къ нему, съ которымъ вы ршились никогда не видаться? Не обязаны ли вы предъ самой собою забыть эту роковую привязанность? А разв можно найдти забвеніе въ той жизни, которую вы теперь ведете? Вы испытали эту жизнь и уже наскучили ею. Окружите себя интересами боле благородными чмъ свтскіе. Сердце, любящее, и чтящее васъ, домашній очагъ съ его мирными требованіями и веселыми обязанностями, кротко завладвающій вами изо дня въ день, — вотъ въ чемъ надо поискать утшенія, Рахиль! Я не прошу любви, — я довольствуюсь вашимъ уваженіемъ и вниманіемъ. Предоставьте прочее, съ довріемъ предоставьте, преданности вашего мужа и времени, исцляющему вс раны, не исключая и столь глубокихъ какъ ваши.