Чтение онлайн

Тонъ, которымъ произнесены были эти слова, право, способенъ былъ тронуть самый камень. Но, Боже мой, что такое твердость камня въ сравненіи съ твердостью ожесточеннаго человческаго сердца! Она злобно засмялась. Я красню отъ стыда за нее, — она засмялась ему прямо въ лицо.

— Приберегите свое краснорчіе, Годфрей, для благотворительныхъ дамъ вашего комитета, сказала она. — Я уврена, что толки, осуждавшіе мистера Локера, не пощадили и васъ.

При этихъ словахъ сама тетушка пробудилась отъ своего оцпеннія.

— Милая Рахиль, увщевала она ее, — по какому праву говоришь ты это?

— Слова мои не имютъ дурнаго намренія, мамаша, отвчала она, — я напротивъ желаю ему добра. Потерпите немножко, а вы сами это увидите.

Она посмотрла на мистера Годфрея, и во взгляд ея выразилось нчто похожее на состраданіе. Она дошла даже до такой несвойственной женщин нескромности, что взяла его за руку.

— Я уврена, сказала она, — что я отгадала настоящую причину, почему вы такъ неохотно говорите объ этомъ дл при мн и мамаш. По несчастному совпаденію обстоятельствъ, общественное мнніе связало ваше имя съ именемъ мистера Локера. Вы уже разказали мн, что говоритъ молва про него; разкажите же въ свою очередь то, что говоритъ она про васъ?

Но и въ одиннадцатый часъ дорогой мистеръ Годфрей, вчно готовый добромъ платить за зло, еще разъ попробовалъ пощадить ее.

— Не разспрашивайте меня, Рахиль, оказалъ онъ. — Объ этомъ лучше вовсе забыть, право лучше.

— Я хочу это знать! закричала она неистовымъ, громкимъ голосомъ.

— Говорите, Годфрей! умоляла моя тетушка. — Ничто такъ не вредно для нея, какъ настоящее ваше молчаніе.

Прекрасные глаза мистера Годфрея наполнились слезами. Онъ бросилъ на нее послдній умоляющій взглядъ и затмъ проговорилъ роковыя слова:

— Слушайте же, Рахиль, молва говоритъ, что Лунный камень заложенъ мистеру Локеру, и что заложилъ его я.

Она съ крикомъ вскочила по стула и такъ дико начала озираться, то на тетушку, то на мистера Годфрея, что я, право, сочла ее за сумашедшую.

— Не говорите со мной! Не прикасайтесь ко мн, воскликнула она, убгая отъ насъ въ дальній уголъ комнаты (словно преслдуемый зврь). Это моя вина, и я же сама должна исправить ее. Я пожертвовала собой, я имла право сдлать это, если хотла. Но смотрть равнодушно, какъ гибнетъ невинный человкъ; хранить тайну и тмъ самымъ позорить его доброе имя, — о, Боже правый, это слишкомъ ужасно! это просто невыносимо!

Тетушка приподнялась было наполовину съ своего кресла, но внезапно опять опустилась въ него и потихоньку подозвавъ меня къ себ, указала на маленькую сткляночку, лежавшую въ ея рабочей корзинк.

— Скоре, прошептала они. — Дайте мн шесть капель въ вод, да постарайтесь, чтобы Рахиль этого не видала.

При другихъ обстоятельствахъ я нашла бы это весьма страннымъ; но тогда не время было разсуждать, нужно было скоре давать лкарство. Дорогой мистеръ Годфрей безсознательно помогалъ мн укрываться отъ взоровъ Рахили, утшая ее на другомъ конц комнаты.

— Увряю васъ, что вы преувеличиваете дло, говорилъ онъ. — Моя репутація стоитъ такъ высоко, что подобныя глупыя, скоропреходящія сплетни не могутъ повредить ей. Все забудется чрезъ недлю. Не станемъ же и мы боле возвращаться къ этому предмету.

Но даже подобное великодушіе не тронуло ея, и она продолжала свое, еще съ большимъ противъ прежняго остервененіемъ.

— Я хочу положить этому конецъ, сказала она. — Мамаша! слушайте, что я скажу. Слушайте и вы, миссъ Клакъ! Я знаю чья рука похитила Лунный камень. Я знаю, — она сдлала особенное удареніе на этихъ словахъ и въ бшенств топнула ногой. — Я знаю, что Годфрей Абльвайтъ невиненъ! Ведите меня къ судь, Годфрей! Ведите меня къ судь, и я поклянусь ему въ томъ!

Тетушка схватила меня за руку и прошептала:

— Загородите меня на минутку отъ Рахили.

Синеватый оттнокъ, появившійся на ея лиц, испугалъ меня.

— Капли возстановять меня чрезъ минуту или дв, сказала она, замтя мое смущеніе, и закрывъ глаза, стала ожидать дйствія лкарства.

Между тмъ какъ это происходило на одномъ конц комнаты, на другомъ, въ то же самое время, дорогой мистеръ Годфрей продолжилъ свои кроткія увщанія.

— Вамъ не слдуетъ публично являться въ подобное мсто, сказалъ онъ. — Ваша репутація, дорогая Рахиль, слишкомъ чиста и священна для того чтобы можно было шутить ею.

— Моя репутація! воскликнула она, разразившись смхомъ. — Какъ, Годфрей, разв вы не знаете, что и меня обвиняютъ не мене васъ? Извстный въ цлой Англіи полицейскій чиновникъ утверждаетъ, что я украла свой собственный алмазъ. спросите его съ какою цлью я это сдлала, и онъ отвтитъ вамъ, что я заложила Лунный камень для того, чтобъ уплатить свои тайные долги! Она замолчала, кинулась на другой конецъ комнаты и упала на колни, у ногъ своей матери. — О, мамаша! мамаша! мамаша! Не сумашедшая ли я, что даже и теперь отказываюсь открыть всю истину! Не правда ли?

Слишкомъ взволнованная, чтобы замтить положеніе своей матери, она въ одну минуту опять вскочила на ноги и возвратилась къ мистеру Годфрею.

— Я не допущу, чтобы васъ, или другаго невиннаго человка, обвинили и безчестили чрезъ мою же вину. Если вы отказываетесь вести меня къ судь, то напишите на бумаг заявленіе о своей невинности и я подпишу подъ нимъ свое имя. Сдлайте это, Годфрей, или же я опубликую это въ газетахъ, я прокричу объ этомъ на улицахъ!

Не заговорилъ ли въ ней голосъ пробудившейся совсти? Нтъ, то былъ не боле какъ истерическій припадокъ. Чтобъ успокоить ее, снисходительный мистеръ Годфрей взялъ листъ бумаги и написалъ требуемое заявленіе. Она подписала подъ нимъ свое имя съ лихорадочною торопливостью.

— Показывайте это везд, Годфрей, не смущаясь мыслію обо мн, сказала она, отдавая ему бумагу. — Мн кажется, что я до сихъ поръ не умла цнитъ васъ какъ слдуетъ. Вы великодушне и лучше нежели я думала. Приходите къ намъ, когда вы будете свободны, и я постараюсь исправить то зло, которое я вамъ сдлала.

Она подала ему руку. Увы, вашей грховной природ! Увы, мистеру Годфрею! Онъ до того забылся, что не только поцловалъ ея руку, но даже и голосу своему придалъ необыкновенную мягкость и кротость, что въ данномъ случа развилось общенію съ грхомъ.

— Я приду, моя дорогая, отвчалъ онъ, — только съ тмъ условіемъ, чтобы не было и помину объ этомъ ненавистномъ предмет.

Никогда еще нашъ христіанинъ-подвижникъ не представлялся мн въ мене благопріятномъ свт какъ на этотъ разъ.

Вс еще безмолвствовали посл его отвта, какъ вдругъ сильный ударъ въ парадную дверь заставилъ насъ встрепенуться. Я взглянула въ окно: около дома вашего стоялъ воплощенный грхъ, суетность и соблазнъ, изображаемые каретой съ лошадьми, напудреннымъ лакеемъ и тремя дамами въ самыхъ шикарныхъ, ухарскихъ нарядахъ.