Чтение онлайн

Он знал, что она здесь, даже когда не мог открыть глаза.

Один раз он почувствовал, как ее пальцы касаются его лба, щеки, губ. Легко, почти невесомо, как будто она боялась причинить боль.

Он чувствовал, как она держит его за руку. И попытался сжать свою в ответ. Эмили заплакала. Он слышал тихие, сдавленные всхлипы, которые она попыталась скрыть, прижимая свободную руку ко рту. Слышал, как она шепчет что-то, чего он не мог разобрать.

Он попытался открыть глаза. Хотел увидеть ее лицо, стереть слезы, сказать, что все будет хорошо. Но веки были тяжелыми, свинцовыми, а темнота уже уносила его.

Он не помнил, сколько раз приходил в сознание, но Эмили всегда была рядом. Несколько раз в такие минуты он слышал мужской голос. Глухой, негромкий, говоривший с Эмили о чем-то, чего он не мог разобрать.

Первый раз, когда он услышал его, сердце его пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, бешено, испуганно, сталкивая тяжелую опиумную негу.

Ласселл.

Он узнал этот голос - бархатистый, вкрадчивый, лживый - и ярость вместе со страхом поднялись в нем. Он должен встать. Должен предупредить ее.

Он попытался подняться — и мир взорвался болью. Правая рука, закованная в лубки, отозвалась такой вспышкой, что перед глазами поплыли алые круги. Ребра сдавило, не пуская воздух в легкие. Нога заживо горела огнем. Он застонал — глухо, отчаянно, — заворочался, попытался сесть, но тело не слушалось.

– Тише, тише, - голос Эмили прозвучал совсем рядом. Ее руки легли ему на плечи, прижимая обратно, к подушкам, не давая дергаться.
– Ты поранишь себя.

Он хотел рассказать ей про Ласселла, про тень в лесу, предупредить, чтобы она никогда не оставалась с ним наедине, но слова не складывались, язык не слушался, и он только мычал, дергался, пытаясь вырваться из ее рук, которые держали его, не отпуская.

Он услышал недовольный мужской окрик. Замер, только теперь понимая свою ошибку. Должно быть это был его доктор – кто бы еще это мог быть?

Голос был смутно знаком, но он ни за что не вспомнил бы, где слышал его прежде. В этом тоне не было сладковатой, лживой вкрадчивости, которую он успел возненавидеть. В нем была сухая, деловая резкость человека, который привык отдавать приказы и не терпит возражений. Голос звучал устало, раздраженно, но в нем не чувствовалась угроза.

– Опять мечется, - сказал голос устало и раздраженно, - Нужно дать ему лауданум. И подержите его, ради всего святого, а то он себя сейчас покалечит.

Кто-то поднес к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и опиумной горечью. Он хотел отвернуться, хотел сказать, что не надо, что он должен оставаться в сознании, должен думать, должен понять, как быть дальше. Но губы сами разжались, и он сделал глоток.

Темнота сомкнулась над ним, мягкая, обволакивающая, не спрашивая позволения.

Однако с каждым разом ему становилось все лучше. Боль уже не терзала с той же яростью, как в самом начале. Она не ушла, но это было уже не то всепоглощающее пламя, которое сжигало его изнутри. Ее можно было терпеть.

Чаши с лауданумом стали приносить все реже. И за это он был благодарен, пожалуй, даже больше, чем за избавление от боли. Кем бы ни был этот неизвестный доктор, он не собирался злоупотреблять опиумом, а Джозеф, насмотревшийся в детстве на тех, кто променял жизнь на настойку, предпочел бы терпеть боль, чем стать одним из них. Угольный король, который сползает в опийный дурман, — это было бы слишком жалкое зрелище.

Иногда, сквозь сон, он мог разобрать, что говорят люди. Всего лишь отдельные слова, которые не желали складываться во фразы. Но даже этого было достаточно, чтобы понять: он идет на поправку.

Эмили, заметив улучшение, теперь читала ему вслух.

Она сидела в кресле у окна, и свет падал на страницы книги, которую она держала в руках. Он не видел ее лица — глаза все еще не слушались, изображение расплывалось - но слышал ее голос. Тихий, ровный, чуть убаюкивающий.

Слова доносились до него глухо, обрывочно, не сразу складываясь в смысл. Но постепенно он стал понимать, о чем она читает.

Она читала Библию.

Если бы мог, он попытался усмехнуться. Но губы не слушались, лицо было неподвижно, как каменная маска. Но внутри, где-то в темноте, в которую он то и дело проваливался, мелькнула насмешливая, совершенно не благочестивая мысль:

«Лучше бы ты читала ту самую красную книжку».

Вот это было бы чтение. Вот это было бы лекарство получше всяких опиумных настоек.

Он почти рассмеялся - или ему только показалось. Губы не дрогнули, но в груди что-то шевельнулось, теплое, живое, наперекор боли, наперекор слабости, наперекор всему.

Эмили, должно быть, заметила что-то - его дыхание стало чуть глубже, или он выдохнул длиннее обычного. Она замолчала, подняла голову.

– Ты слышишь?
– спросила она взволнованно.

Он не мог ответить. Не мог сказать, что слышит и что, если она сейчас же не прекратит это унылое, благочестивое бормотание, он, чего доброго, действительно помрет - от скуки. Не мог попросить ее убрать эту проповедь куда подальше и взять в руки что-нибудь более подходящее для его состояния. Ту самую книжку, которую она читала по ночам. С картинками, которые она так старательно прятала под подушку.

Он только сжал ее пальцы - так сильно, как только мог.

А вечером в тот же день при очередном осмотре доктор с видом человека, сообщающего великую новость, изрек:

– Температура спадает. Это хороший знак. Если ночью ему не станет хуже, можно будет вздохнуть свободнее.

Джозеф, лежавший с закрытыми глазами, мысленно усмехнулся. Скажи он это днем раньше, он бы, возможно, даже обрадовался. Но сейчас он знал это и без доктора. Тело начинало слушаться. Мысли приобретали связность. А боль вполне можно было терпеть. Утром он откроет глаза.

Так и произошло.

Сначала он увидел только свет - яркий, утренний, льющийся из окна. Он ударил по глазам, заставил зажмуриться, и в этом слепящем, болезненном сиянии он вдруг остро, до боли в груди, почувствовал, что жив.

Насколько позволяла боль в шее, Джозеф осмотрелся. Комната была ему незнакома, но он сразу понял, где находится. Покои хозяина Крэмби-Холла. Те, что соединялись через смежную комнату с комнатой Эмили. В первый день своего приезда он был сослан в противоположное крыло, и теперь, должно быть, она решила, что наказание закончилось. Еще неделю назад он обрадовался бы. Теперь же, после всего, что случилось, это казалось ему не победой, а просто тем, что должно было случиться. Рано или поздно.