Чтение онлайн

Теперь же, когда супруга наконец сменила гнев на милость и у них забрезжил шанс на тихое семейное счастье, валяться в постели как развалина было бы верхом неблагодарности. Он поднимется. Хоть ползком, но поднимется.

Эмили сидела в кресле, придвинутом к самой кровати, и спала. Голова ее была склонена набок, щека прижата к сложенным на подлокотнике рукам. Волосы растрепались, выбившись из тяжелого узла, и рассыпались по плечам иссиня-черными, блестящими в утреннем свете прядями. Она выглядела усталой - под глазами залегли глубокие тени, лицо было бледным, черты лица, и без того никогда не отличавшиеся округлостью, заострились, губы были чуть приоткрыты. На коленях лежала раскрытая книга - та самая Библия, которую она читала ему, как он успел заметить, - и пальцы ее, даже во сне, держали страницу, заложенную на середине.

Он смотрел на нее долго, очень долго, не желая тревожить, и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, тяжелое, невыразимое. Пожалуй, раньше у его постели никто не задерживался просто так — только те, кому он платил. А она провела рядом с ним несколько дней, измучилась, не спала, хотя могла бы препоручить заботам сиделки. Окажись он на ее месте, должно быть так и сделал бы. И, пожалуй, именно в этом – в том, что она могла уйти, хотя осталась, - было любви и принятия больше, чем во всем остальном.

– Эмили, - позвал он ее и не узнал собственный голос.

Тот звучал тихо, надтреснуто, в горло как будто забился песок.

Но жена все равно услышала его.

Она вздрогнула, подняла голову, и в глазах ее мелькнуло такое облегчение, что у Джозефа сжалось сердце.

– Ты очнулся, - сказала она, и голос ее дрогнул.
– Боже, ты действительно очнулся.

Она смотрела на него, боясь поверить своим глазам.

– Доктор Мэтьюз говорил, что это должно произойти, но… - она не закончила, только покачала головой, прижала его руку к щеке и заплакала.

Он чувствовал, как слезы падают на его пальцы. Он хотел сказать ей что-то, но язык не слушался. Только провел большим пальцем по ее щеке - слабо, едва заметно, стирая слезу.

– Воды, - глухо проговорил Джозеф. Горло продолжало саднить.

Эмили тут же вскочила, налила из графина в стакан, помогла ему приподнять голову. Он пил жадно, торопливо, расплескивая воду на подушку, на одеяло, на ее руки.

– Тише, тише, - сказала она, пытаясь умерить его поспешность. — Не торопись. Доктор сказал, тебе нельзя много пить.

Он откинулся на подушки, перевел дыхание. Вода была обычной, без молока и меда, без лауданума. Боль снова вернулась. Не та, всепоглощающая, от которой темнело в глазах, а глухая, ноющая, привычная. Она напоминала о себе с каждым движением, но он и не подумал жаловаться. Боль означала, что он жив. Что он здесь, в своей постели, а не в том липком, душном мареве, где время теряло смысл. Уже за это стоило быть благодарным.

– Спасибо, - выдохнул он и посмотрел на нее.
– Ты все это время была здесь?

Эмили отвела взгляд, промокнув его лицо полотенцем от пролившейся воды и поправляя сползшее одеяло.

– Где же еще мне быть? – наконец ответила она чуть смущенно и тут же перевела тему, - Нужно позвать доктора.

Эмили вышла, оглянувшись на него в дверном проеме. Дверь закрылась с тихим щелчком. Джозеф остался один. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как затихают в коридоре ее шаги. Боль по-прежнему пульсировала в ноге, отдавалась в руке, в ребрах.

А через несколько минут он услышал, как по коридору раздаются тяжелые, уверенные, явно мужские шаги.

Джозеф узнал его сразу. Полтора года назад этот человек лечил Эмили - тогда он показался ему деловитым, собранным, из тех, кто привык держать себя в руках и не тратить времени на пустое. Сейчас доктор выглядел усталым, в движениях появилась замедленность, которой раньше не было. Но в том, как он поставил на столик потертый кожаный саквояж, снял сюртук, повесил его на спинку стула, закатал рукава, чувствовалась та же привычная, выработанная годами четкость.

– Что ж, мистер Эттвуд, - сказал доктор, усаживаясь в кресло, которое только что освободила Эмили. Он помолчал, и в этой паузе Джозеф вдруг остро почувствовал, что сейчас начнется что-то важное. Мэтьюз взглянул на него поверх очков, спокойно, внимательно, без тени жалости, но и без той деловой отстраненности, которую Джозеф ожидал.

– Давайте сразу к делу. Скажите, вы помните, что случилось на мосту?

Джозеф помнил все. Он помнил, как отправился на ферму к Холту, как нашел там растерянных пастухов, мертвых овец. Он помнил, как, скача под проливным дождем, гадал, кому и зачем нужны были такие сложности, а потом вдруг догадался, что угодил в изощренную ловушку. И тень на мосту он тоже помнил, и ружейный выстрел, испугавший Дува, который дернулся и как-то уж слишком легко проломил хоть и старый, но вполне еще прочный мост.

Он подумал и о другом: кто-то из дома сообщал Ласселлу о его передвижениях. Ту сцену у клумбы еще можно было списать на случайность. Но дважды случайностей не бывает. В поместье завелся свой человек.

Он знал, что умеет наживать врагов среди прислуги - своей резкостью, нетерпением, грубоватыми манерами. Поэтому найти такого человека не составляло труда. Слишком много желающих. А вот вычислить его, тем более теперь, лежа в постели, он не сможет. Оставалось только меньше болтать и быть осторожнее.

– Нет, - ответил Джозеф, не раздумывая ни минуты, - Помню только, как выехал из поместья.

Доктор окинул его взглядом внимательных, проницательных глаз, но ничего не сказал. Вместо этого он снял очки с переносицы и медленными, размеренными движениям принялся протирать линзы платком.

– Миссис Эттвуд, мне нужно осмотреть вашего мужа, - обратился он к Эмили тоном, не терпящем возражений, и посмотрел очки на свет, - Я вас позову.

Эмили вышла. Дверь за ней закрылась.

– Для человека, который ничего не помнит, вы удивительно не любопытны, - заметил доктор, водружая очки на место. В его голосе слышалась легкая насмешка, но он тут же добавил, - Впрочем, это не мое дело.

Джозеф стиснул зубы. Он дал маху и понял это слишком поздно. Должно быть, опиум, которым его поили последние дни, или боль притупили обычную осторожность, заставили пренебречь тем, что он всегда умел лучше всего - скрывать свои мысли. Хорошо, что доктор не посчитал нужным развивать тему.

– Вы упали с большой высоты, мистер Эттвуд. – сказал доктор, помолчал и добавил, - И конь придавил вам ногу.

– Что с ним?
– спросил Джозеф, хотя догадывался, что услышит в ответ.

– Не выжил, - подтвердил доктор.