Чтение онлайн

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза. Внутри клокотала ненависть — к брату, к отцу, к этой проклятой вилле, к морю, которое смотрело на него равнодушно и спокойно, к собственной беспомощности.

– Ты всегда был ничтожеством, - процедил он сквозь зубы.
– Больным, жалким, никчемным. У тебя было все. Я бы...

– Что – ты бы?
– Альберт не отвел взгляда.
– Ты спустил все, что имел, не потому, что был обделен, а потому, что не умеешь ценить то, что имеешь. И никогда не умел. Мне жаль, что я понял это только сейчас. Уходи, Элвин.

– Нет, - Элвин покачал головой.
– я не уйду. Я пришел за деньгами. И я получу их, слышишь? Ты продашь все, что имеешь, займешь у соседей, украдешь, но достанешь мне деньги. Ты всегда их доставал. Я не для того проделал такой…

– Нет, - перебил его Альберт, - Уходи.

– Я не уйду!
– закричал Элвин.
– Я не уйду, пока…

Он сделал шаг к нему. Один. Потом второй.

А потом не смог понять, как это произошло. Наверное, Альберт попытался встать. И он, не помня себя от ярости, толкнул его. Он не собирался его убивать. Конечно, нет. Он хотел, чтобы тот опустился обратно в кресло, чтобы выслушал его и понял, как сильно нужны ему – Элвину - деньги. Что от этого зависит его жизнь.

Но только Альберт упал.

Ударился головой о каменный край веранды. Тихо. Без крика. Без стона. Только глухой, мокрый звук, от которого у Элвина заледенела кровь, и - тишина.

Потом - судороги. Те самые судороги, которые он видел столько раз в детстве, от которых его учили спасать, поворачивать на бок, вставлять ложку между зубов, держать голову, чтобы не захлебнулся.

Он не пошевелился. Стоял, вцепившись в косяк, и смотрел, как брат бьется в каменном полу, как из разбитого виска тонкой струйкой течет кровь, как пена выступает на губах.

Альберт не кричал. Он хрипел. Издавал тот самый низкий, животный звук, который Элвин не слышал много лет - и который забыть было невозможно.

Припадок длился долго. Дольше, чем раньше. А он просто стоял и смотрел с холодным любопытством, как жизнь уходит из брата. И не делал ничего. Прямо, как в детстве, когда еще не знал, что нужно притворятся.

Потом судороги стихли. Тело обмякло. Глаза, полуприкрытые, смотрели в никуда.

Элвин наконец отлепился от косяка, к которому привалился. Подошел. Опустился на колени. Потрогал шею - не из сострадания, а по необходимости. Ни пульса. Ни дыхания.

Ничего.

Он сидел на корточках рядом с мертвым братом и смотрел на свои руки. Они не дрожали.

Он поднялся. Посмотрел на море. Потом — на камень, окрашенный кровью. Потом — на свои ладони. Чистые. Никто бы не сказал, что эти руки только что дали человеку умереть.

Мысль пришла не сразу. Сначала - пустота. Бесконечная, холодная, как этот ветер с моря. Потом - озарение. Четкое, ясное, ледяное.

«Альберт мертв. Но почему бы сегодня не умереть Элвину?»

Он огляделся. На вилле - ни души. Старый итальянец ушел куда-то и, должно быть, ничего не слышал. А если даже слышал, то кто поверит ему. Или…

«Он слишком стар. Он слеп. Никто не удивится, если…»

Мысль пришла внезапно и ужаснула его. Он не позволил ей увлечь себя. Встряхнул головой и огляделся.

Вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая море в кровавые тона.

Он начал действовать быстро. Холодно. Расчетливо. Не теряя ни минуты. Так, как умел только он, когда речь шла о спасении собственной шкуры.

Сначала — одежда. Стянул с Альберта сюртук, жилет, сорочку - все, что он носил – добротные еще вещи. Натянул на себя. Альберт был болен и слаб, и, если расправить плечи, вещи натянутся на груди, но, если ссутулится от несуществующей болезни…

Зеркало стояло в углу комнаты. Он подошел, вгляделся в свое отражение. Те же глаза. Те же черты. Альберт всегда был бледнее, тоньше, но они были одного роста, и болезнь не изменила этого.

Элвин взлохматил волосы, сделал лицо более усталым, более изможденным, скрючился. Следовало чуть подвести глаза сажей, чтоб было убедительнее. Он всецело входил в роль.

И сам удивился, как легко это получилось.

«Альберт все равно умер бы через месяц, - говорил он себе, поражаясь тому, как все оказалось просто, - Он и так все мне оставил. Титул – простая формальность. Я просто ускорил время».

Не забыл он и про документы. Все, что лежало в столе, все, что могло подтвердить, что он - Альберт. Письма, ключи. Кольцо с печаткой - с пальца брата на свой.

Тело Альберта, одетое в его собственный грязный, потрепанный дорожный костюм, он оставил на своем месте. Итальянец появился только когда стемнело. Элвин - уже не Элвин, а Альберт - встретил его на крыльце, бледный, растерянный, с дрожащими руками.

– Брат упал, - сказал он на ломаном итальянском, указывая на веранду.
– Боже, помогите. У него идет кровь.

Старик перекрестился, запричитал, побежал посмотреть на тело. Элвин смотрел ему вслед и подумал, не стоит ли сымитировать припадок, но решил, что зрителей маловато. Он сделает это позже, когда сюда сбежится народ. Это избавит его от вопросов.

Похороны были скромными. Итальянец вызвал священника из соседней деревни. Они вдвоем опустили в землю то, что осталось от Альберта, назвав его Элвином Холтом. Никто не задал лишних вопросов - чужой иностранец, умерший от болезни, не интересовал ни местные власти, ни полицию, которой в этой глуши отродясь не водилось. Элвин в этот момент приходил в себя после особенно страшного припадка, вытирая рот платком от пены от мыла.

Не мог Альберт избрать себе недуг приятнее?

Через неделю он возвращался в Англию. Все еще изможденный, но уже на пути к исцелению после средиземноморского солнца. Доктор говорил, что теплый климат поправит его здоровье. Так и произошло.

Он продал все, чем владел Альберт, возблагодарив Небеса за то, что покойный ни с кем не общался. Денег действительно оставалось не много. Ему хватило лишь на небольшое поместьице в Кенте, где его никто не знал. В начале апреля он переехал.