Чтение онлайн

Они и ему то же: вау! вау! И онъ не только не сердится, а еще и самъ принимаетъ въ этомъ участіе. Приподнимается дрожащими ногами на цыпочки и тоже къ нимъ навстрчу длиннымъ носомъ своимъ киваетъ какъ птица и кричитъ: «вау!»

Я бднаго и добраго старика этого душевно полюбилъ и, думая о немъ и теперь, когда уже его давно нтъ на свт, нердко повторяю то, въ чемъ сознаются въ минуту искренности и примиренія вс немусульманскіе жители Турціи, что «ужъ добре добраго турка не найти человка на свт!»

Онъ и мн, и Аристиду радъ былъ всегда, какъ бы собственнымъ дтямъ своимъ, какъ роднымъ братьямъ своего обожаемаго Джемиля.

Онъ встрчалъ нась и трясясь, и смясь, и восклицая: «Добро пожаловать! Милости просимъ! Счастливаго утра вамъ!» Меня всегда потреплетъ по щек рукой и заговоритъ иногда опять о «кипарис» или начнетъ возвышенно декламировать по-турецки:

«Однажды я былъ огорченъ и спряталъ голову мою въ воротникъ моей одежды. Но внезапно принесся изъ степи втеръ, напоенный благоуханіями рая… Я взглянулъ и увидалъ предъ собою щеку, подобную слоновой кости, обдланной въ драгоцнное черное дерево юныхъ кудрей»…

Такія онъ вещи мн говорилъ, и мы вс смялись, слушая его; а съ Аристидомъ онъ обращался иначе. Привтствуя его, онъ сжималъ свой слабый старческій кулакъ, чтобъ изобразить его силу и отвагу, и говорилъ по-гречески: «Нна! паликаръ! Бобо 47 ! человкъ! бобо!» Или, указывая мн на него, съ отеческою радостью восклицалъ: «Что намъ съ нимъ длать? Дели-Канлы! Бшеная юная кровь!»

Аристидъ начальствовалъ надъ нами; у него было гораздо больше опытности, чмъ у насъ съ Джемилемъ, и потому во всхъ увеселеніяхъ и шалостяхъ и предпріятіяхъ онъ предводилъ, а я, и еще больше Джемиль, повиновались ему. Я говорю — особенно Джемиль. Если случалось, что Джемиль чего-нибудь не хотлъ или на что-нибудь не соглашался, Аристидъ упрашивалъ его ласковыми словами: «Ага ты мой прекрасный! паликаръ ты мой! кипарисъ ты! апельсинъ ты! лимонъ ты мой!..» И лнивый Джемиль, потягиваясь и звая, соглашался. Иногда, когда онъ уже очень упорствовалъ, то Аристидъ, махая на него прямо рукой, называлъ его безъ страха и совсти: «Э! ты старая турецкая дрянь!» или, напротивъ того, молча бралъ его обими руками за его свжія полныя щечки и говорилъ: «Поди сюда, дитя мое!» и цловалъ его въ губы и въ глаза. Тогда Джемиль шелъ за нимъ покорно, какъ идетъ за хозяиномъ раскрашенный весною ягненокъ. Я дивился этой дружб и смлости, съ которою Аристидъ бранилъ Джемиля. Но Аристидъ однажды отвчалъ мн:

— Ты бдный турко-райя и потому боишься. А я грекъ свободнаго королевства! Кого мн бояться? А кто меня обидитъ, для того вотъ что готово… И нагнувшись онъ досталъ изъ сапога своего складной широкій и преострый ножъ.

— Смлый же ты, молодецъ! — сказалъ я, вздыхая и завидуя. Отъ времени до времени, посл прилежныхъ занятій, мн было очень весело видться съ Аристидомъ и Джемилемъ. Джемиль хотя былъ и не уменъ, и не разговорчивъ, но всегда радъ былъ меня видть, уводилъ меня къ отцу и угощалъ въ изобиліи всякими сладостями, кофеемъ и табакомъ, на который денегъ у меня еще не было; что касается до Аристида, то устоять противъ него, когда онъ былъ ласковъ или веселъ, было очень трудно. Многое впрочемъ не нравилось мн въ шалостяхъ и во вкусахъ его; часто они были вовсе не дтскіе и не невинные; совсмъ другого рода, непохожіе ни на «айенъ-гайенъ», ни на бумажныя трубочки Джемиля. Разъ Аристидъ взялъ съ собою на гулянье, которое было за городомъ въ праздникъ, нитки и иголку и сшилъ тихонько въ тснот платья двумъ небогатымъ женщинамъ; он хотли разойтись; платье у одной разодралось. Женщины начали кричать и ссориться; мужья и знакомые вступились. Заптіе подошли унимать. Я отъ страха и стыда сидлъ полумертвый и такъ и ждалъ, что насъ съ Аристидомъ изобьютъ или схватятъ и отведутъ къ паш; а онъ сидлъ около меня на камн спокойно и смотрлъ равнодушно и только мн шепталъ: «молчи! молчи!»

Нищаго обругать, старуху на улиц толкнуть, товарища въ училищ прибить, двушк, проходя мимо, сказать непристойность, — все это нравилось Аристиду. Джемиль самъ ничего, ни худого, ни хорошаго, ни вреднаго, ни забавнаго, выдумать не могъ, но всмъ дурнымъ поступкамъ Аристида онъ смялся и радовался отъ души и говорилъ только: «Аманъ! аманъ! Смотри, смотри, что онъ длаетъ!» И прыгалъ и рукоплескалъ тогда отъ восторга.

Меня же все это очень огорчало и безпокоило мою совсть; я нердко уходилъ отъ нихъ съ досадой или укорялъ ихъ, напоминая, что это грхъ, что это жалко или страшно.

Джемиль на минуту тогда задумывался и смотрлъ безпокойно то на меня, то на Аристида. Но Аристидъ толкалъ меня говоря: «Молчи ты! у попа живешь и самъ скоро попъ будешь… Убирайся, если теб что не нравится… Вареная ты говядина, а не паликаръ».

Потомъ на другой день въ училищ или на улиц онъ съ улыбкой и ласковыми словами протягивалъ мн руку, обнималъ меня, и я снова ему поддавался.

Могла ли нравиться отцу Арсенію моя дружба съ Аристидомъ и Джемилемъ?

Конечно не могла. Отецъ Арсеній былъ священникъ старинный, по-старинному хорошій. Онъ не учился богословію ни въ Константинопол, ни въ Кіев, ни въ европейскихъ городахъ, не зналъ германской ныншней апологетики, знаніемъ которой, быть можетъ, и справедливо гордится теперь наше новое духовенство. Для него все было ясно, просто и незыблемо. «Старое православіе одно хорошо, остальное все неправда; все даже смшно и нестерпимо глупо!»

Когда онъ говорилъ: «о полетизмосъ» (просвщеніе), надо было понимать подъ этимъ словомъ «христіанство», и христіанство настоящее, идеальное, то христіанство, которое иные зовутъ «мистическимъ», безъ всякаго прямого отношенія къ земному блаженству всего рода человческаго; однимъ словомъ, то христіанство, которое и я зову истиннымъ и которому я, теперь уже зрлый человкъ и семьянинъ не бдный, какъ ты знаешь, остался вренъ, вопреки всмъ соблазнамъ, всмъ слабостямъ моимъ и глубокимъ грховнымъ паденіямъ; вопреки тому, что съ раннихъ лтъ я началъ слышать вокругъ себя совсмъ иное, вопреки растлвающимъ примрамъ и грубо-чувственнымъ и самымъ изящнымъ, самымъ нжнымъ и тихо искусительнымъ примрамъ.

И теперь, живя не въ горахъ незабвенной моей родины, но на дальней чужбин, среди иной природы, на берегахъ мутнаго, торговаго и многолюднаго Дуная, среди иныхъ людей и самъ уже совсмъ иной, настолько измнившійся, насколько яблоня, обремененная осенними плодами, разнится отъ молодого полудикаго побга, который проситъ ухода и заботливой прививки отъ рукъ искуснаго садовника, — и теперь, говорю я, съ любовью и почтеніемъ хранитъ сердце мое память о старц этомъ и добромъ, и строгомъ, и простомъ за то, что онъ поддерживалъ во мн въ самый опасный и воспріимчивый возрастъ мой т чистыя, суровыя преданія, которыхъ духовный ароматъ наполнялъ воздухъ вокругъ очага нашей загорской семейной святыни.

Отецъ Арсеній не читалъ мн безпрестанныхъ наставленій: онъ и не умлъ ихъ долго читать; онъ становился краснорчнве лишь подъ вліяніемъ очень сильнаго чувства досады или радости. У него была дурная привычка въ обыкновенное время безпрестанно повторять одни и т же слова, самыя незначащія: «Будьте здоровы! будьте здоровы! Кланяюсь вамъ, кланяюсь вамъ, кланяюсь! Отчего? отчего? отчего?» — и на этомъ нердко останавливалась его рчь.

Но его собственный образъ жизни былъ уже самъ по себ наставленіемъ.

И вотъ и теперь я съ улыбкой (съ такою улыбкой, съ какой я желалъ бы, чтобы мой собственный сынъ вспоминалъ обо мн!) вспоминаю о сдинахъ его; вижу предъ собою его необыкновенно длинную блую бороду, которую онъ иногда бралъ шутя за конецъ и, приподнимая его, говорилъ: «не Арсеніемъ надо звать меня, а недостойнымъ Онуфріемъ, Онуфріемъ, Онуфріемъ гршнымъ! а? а? а?» (Потому что св. Онуфрія, великаго пустынника, изображаютъ съ сдою бородой до колнъ и ниже.)

И твердилъ онъ опять: «Онуфрій! Онуфрій!» и смялся, и хохоталъ, и веселился такимъ своимъ простымъ словамъ.

Вставалъ онъ рано, рано, до свту, шелъ слушать въ церковь или прочитывалъ то, что нужно по уставу; домой возвращался, садился у горящаго очага, выпивалъ одну турецкую чашечку кофе и долго молча курилъ агарянскій наргиле, размышляя предъ огнемъ очага… Это была его дань плоти и турецкому на насъ вліянію. Потомъ онъ занимался. Онъ заботился о перевод всего Св. Писанія съ греческаго на албанскій языкъ. Онъ полагалъ, что и творенія нкоторыхъ свв. отцовъ, какъ разъясняющихъ боле въ приложеніи къ жизни евангельское ученіе, необходимо было бы перевести на этотъ языкъ. Онъ самъ былъ родомъ албанецъ, и его мать, столтняя старица, которая тогда еще была жива и жила въ одномъ дальнемъ горномъ селеніи, ни слова не знала по-гречески.