Чтение онлайн

«Здсь теб жить!» сказало мн сердце. Старикъ священникъ былъ сдой, почтенный, веселый, ласковый. Въ город его уважали. Цну онъ взялъ небольшую за комнату и пищу мою. И такимъ образомъ все вдругъ хорошо устроилось. И отъ училища недалеко, и недорого, и тихо, и удобно, и нравственно. Отецъ радовался, и я былъ радъ и про себя еще прибавлялъ: «и отъ русскаго консульства очень близко».

По возвращеніи домой отъ отца Арсенія отецъ мой тотчасъ же сталъ сбираться въ путь. Ему хотлось ухать, не начиная дла съ Шерифъ-беемъ. Доставъ себ на вс непредвиднные расходы 200 лиръ отъ Исаакидеса, онъ разсчитывалъ такъ: «надо ухать внезапно и оставить Исаакидесу записку съ извиненіями и общаніемъ скоро вернуться, въ Тульч кончить поскоре вс дла, возвратиться въ Янину и тогда уже, вникнувъ хорошенько въ сущность тяжбы Шерифъ-бея, ршиться либо начать ее, если въ ней нтъ мошенничества со стороны Исаакидеса, а если есть, то сказать ему, что раздумалъ, и возвратить ему тогда безъ труда эти 200 лиръ, которыя теперь намъ такъ дороги и необходимы». Обмануть Исаакидеса, такъ сказать, внутренно, оставаясь по вншности правымъ, и возвратить ему поздне его деньги, казалось отцу мене низкимъ, чмъ грабить въ суд заодно съ этимъ безсовстнымъ интриганомъ хорошаго человка. Но надежда перехитрить аинскаго патріота не осуществилась. Человкъ этотъ былъ вовсе не уменъ; но онъ былъ тмъ, что мы зовемъ «кутопониросъ» — глупо-хитрый человкъ. Когда дло касалось его денежныхъ выгодъ или политическихъ интригъ, онъ былъ неутомимъ, бдителенъ и ни на минуту не терялъ изъ вида своей главной цли. Онъ какъ-то сумлъ узнать о сборахъ отца на Дунай; прибжалъ взволнованный къ дому Коэвино и, не смя взойти внутрь, просилъ, чтобъ отецъ вышелъ на улицу.

Отецъ, въ оправданіе свое, показалъ ему письмо дяди; но Исаакидесъ сейчасъ же вспомнилъ, когда пришла послдняя почта, и сказалъ отцу:

— Письмо это вами уже нсколько дней тому назадъ получено, а вы мн ничего не сказали. Оно было получено, сознайтесь, прежде, чмъ вы просили меня итти къ Бакеву по длу вашего драгоманства?

— Это правда, — сказалъ отецъ, — но я не считалъ себя обязаннымъ говорить вамъ о пожар. Это дло касалось только меня одного.

Исаакидесъ потребовалъ, чтобъ отецъ тотчасъ же шелъ къ нему на домъ писать прошеніе въ русское консульство о начатіи дла противъ Шерифъ-бея подъ русскимъ покровительствомъ; отецъ, колеблясь, вздыхая и сокрушаясь, уступилъ. Исаакидесъ нашелъ въ тотъ же день для веденія дла безъ отца ловкаго повреннаго, съ которымъ согласился въ цн за хлопоты; написалъ самъ прошеніе и отвелъ отца въ консульство. Бакева не было дома, и они объяснили, о чемъ идетъ рчь, Бостанджи-Оглу. Отецъ сознавался мн посл не разъ, что онъ очень страдалъ въ этотъ день. Онъ часто говаривалъ потомъ, что считаетъ этотъ поступокъ свой хотя и вынужденнымъ обстоятельствами, но все-таки очень дурнымъ, очень гршнымъ, худшимъ изъ всхъ своихъ поступковъ въ жизни.

Бостанджи-Оглу, который досадовалъ на то, что отца моего, а не его сдлали вторымъ драгоманомъ, принялъ прошеніе неохотно и сказалъ даже Исаакидесу:

— Что это вы, въ самомъ дл, точно вс условились разорять эту турецкую семью! Куско-бей на старика Абдурраима напалъ, а вы на бднаго Шерифъ-бея. Вы погубите ихъ!

— Ты птенецъ еще безгласный, мой другъ, — отвчалъ ему Исаакидесъ грубо. — Молчи, любезный! Во-первыхъ, разв ты не понимаешь, что разорять и губить всячески турокъ есть долгъ всякаго хорошаго христіанина? Не можемъ мы съ тобой взять оружія и проливать вражію кровь? Если такъ, то по крайней мр инымъ путемъ мы должны уничтожать враговъ отчизны. Да! А къ тому же, что тутъ до тебя? Ты долженъ подать эту бумагу г. Бакеву, вотъ и все твое назначеніе. Понимаешь, дружокъ?

Отецъ возвратился домой опять убитый и разстроенный, его мучила совсть, онъ цлый вечеръ вздыхалъ и, возводя глаза къ небу, говорилъ: «О, Боже! вс мы люди! вс человки!»

Я не смлъ спросить, что съ нимъ такое, и только гораздо поздне узналъ вс тайныя пружины и подробности этого дла, которое его такъ смущало.

На другой день отецъ ухалъ въ Тульчу; я провожалъ его одинъ до хана. Докторъ проспалъ; Чувалиди занимался съ турками во время рамазана по ночамъ, а днемъ отдыхалъ. Исаакидесъ врно не хотлъ пріхать. Погода опять немного поправилась въ день отцовскаго отъзда.

Въ хану, въ двухъ часахъ разстоянія отъ города, мы простились съ отцомъ, я поцловалъ его руку, и онъ сказалъ мн: «Учись, матери чаще пиши; о пожар и о глазахъ моихъ ей теперь не пиши, а только старику Стилову; церковь не забывай. Что же теб еще сказать? Какъ бы это мн сказать теб — не знаю. Полагаю, что у тебя уже есть свой разумъ?»

Я отвчалъ, что разумъ уже есть у меня. Тогда отецъ сказалъ мн такъ: «А если разумъ есть, то связей не бросай; ходи въ хорошіе дома, бери полезные въ нихъ примры образованности и благородства, а на то, что твоему возрасту непристойно и что несообразно со строгою нравственностью добраго православнаго, отъ того устраняйся. Вотъ теб мое слово отеческое. Я сказалъ, а ты это помни!»

Отецъ слъ на мула и скоро скрылся со своими пшими провожатыми за горой; а я сперва долго плакалъ, сидя одинъ у дверей пустого хана; а потомъ тоже слъ на мула и похалъ не спша и въ горькомъ раздумь въ городъ, на свою новую квартиру.

«Что-то ждетъ меня тамъ? Что-то ждетъ меня, молодого, глупаго, робкаго, одинокаго и всмъ теперь въ этомъ город чужого?» спрашивалъ я себя, проливая слезы.

Я снова беру перо, мой добрый другъ. Я общалъ теб когда-нибудь, когда придется, еще и еще разсказать о моей юности, о первыхъ и робкихъ шагахъ моихъ на жизненномъ пути земномъ, загадочномъ пути, тернистомъ и прекрасномъ; на этомъ пути неудержимаго теченія, котораго и самый близкій, завтрашній ночлегъ сокрытъ для насъ за страшною завсой никмъ не разгаданной тайны…

Ты похвалилъ мои первые отрывки. Они понравились теб больше, чмъ я ожидалъ, сознаюсь нелицемрно. Тмъ лучше. Твое сочувствіе ободряетъ меня. Не искусство мое нравится теб, мой другъ, поврь мн; теб нравится правда жизни, изображаемая мной.

Я буду продолжать; но прошу тебя, не думай, чтобъ это было такъ легко и просто, какъ ты можетъ быть полагаешь.

Все это далеко отъ меня; съ тхъ поръ прошло лтъ десять. И я иной, и все вокругъ меня другое.

Теперь мн скоро тридцать лтъ. Я женатъ уже второй разъ, женатъ по любви; я счастливъ въ брак, ты знаешь — я не бденъ, я богатъ скоре. У ногъ моихъ играютъ наши дти.

Предъ окнами моими не долина Янины, не безлсныя горы тихаго, суроваго и живописнаго Эпира: предъ ними течетъ Дунай, извиваясь въ камышахъ по плоскимъ полямъ Добруджи и Молдавіи; не мулы, тяжело навьюченные, всходятъ медленно по каменнымъ уступамъ; здсь пароходы спшатъ опередить другъ друга съ шумомъ, свистомъ, дымомъ и толпой. Здсь паруса кораблей блютъ предъ самымъ домомъ моимъ, а не снга далекихъ и родныхъ высотъ.

Другая жизнь, другіе люди, встрчи, чувства вовсе новые, иные, чмъ были тамъ, тогда!..

Ты помнишь ли, на чемъ остановился мой первый разсказъ?

Ты помнишь — я остался въ город одинъ безъ отца и безъ матери, безъ покровителей и почти безъ денегъ… Добрый отецъ мой благословилъ меня и ухалъ въ Тульчу.

«Что-то ждетъ меня въ Янин? Что-то ждетъ меня молодого, глупаго одинокого и всмъ теперь въ этомъ город чужого?» такъ думалъ я, когда разстался съ нимъ въ хану.

Проливая слезы, возвращался я шагомъ на мул къ городу, который такъ красиво разсыпался туда и сюда тихими и веселыми предмстьями по узкой и зеленой долин, между двумя высокими стнами обнаженныхъ горъ. Озеро было тихо, и въ лазурныхъ водахъ его суровою и прекрасною твердыней воздвигалась турецкая крпость на дикихъ скалахъ, поросшихъ древнимъ плющомъ и кустарникомъ. На тонкомъ минарет крпостномъ звалъ ходжа мусульманъ къ полдневной молитв, и его голосъ, звучный, сильный и пріятный, издали долеталъ до меня…

Подъ городомъ мирно паслись стада овечекъ, бряцая позвонками; и весь городъ какъ будто бы весело покоился въ радостномъ сіяніи яснаго зимняго полудня. И мое взволнованное сердце понемногу утихало и открывалось для боле утшительныхъ чувствъ…

Подъхалъ я къ высокой стн, за которой была скрыта церковь св. Марины, сошелъ съ мула и сказалъ себ: «Теперь смотри, море 46 Одиссей!.. Ты самъ отцу сказалъ, что у тебя есть свой разумъ; а ты самъ знаешь, несчастная твоя голова, что начало всякой премудрости есть страхъ Божій. Смотри же теперь!»