Чтение онлайн

Я разсдлалъ мула, поставилъ его на мсто и пошелъ поклониться отцу Арсенію. Старикъ принялъ меня благодушно и даже радостно.

— Теперь-то мы тебя яніотомъ настоящимъ сдлаемъ! — сказалъ онъ.

И и сталъ жить у него. Очень скоро привыкъ я къ тихому церковному двору. Мн пришлись по вкусу его просторъ, его чистота, большія каменныя плиты, которыми онъ былъ мощенъ; понравились мн и могилы около церкви: он вс имли видъ деревянныхъ саркофаговъ, и во всхъ нихъ съ одного конца была стеклянная дверка, въ которой родные умершихъ зажигали лампадки. Когда вечеромъ въ темнот за церковью сіяли эти кроткія звзды родственной любви, я думалъ, глубоко вздыхая, о чемъ-то и печальномъ, и пріятномъ, о чемъ-то дальнемъ, дальнемъ, и утшительномъ, и страшномъ… О чемъ?.. Теперь я понимаю, тогда я понять и сказать не умлъ.

Началъ я въ училище ходить. Увидалъ я тамъ множество дтей и большихъ юношей, такихъ же, какъ и я. Учителя хвалили мои познанія. Одинъ изъ нихъ заставилъ меня изложить на новомъ и простомъ греческомъ язык отрывокъ изъ Гомера. Я изложилъ. Учитель былъ доволенъ и спросилъ: «Ты не ученикъ ли господина Несториди?» Я сказалъ: «Да, господинъ учитель, я ученикъ господина Несториди». — «Браво теб, паликаръ ты мой, браво и наставнику твоему почтенному… Высокословесный человкъ твой наставникъ господинъ Несториди, онъ похвальба и слава нашему знаменитому Эпиру!.. браво теб, браво!»

Потомъ учитель оставилъ меня и спросилъ у другихъ большихъ учениковъ:

— А что же это за боги эти у Гомера, которые вс бранятся между собой, какъ наши лодочники и носильщики, и всякому смраду грха и невоздержности всею безсмертною душою своей предаются?

Вс молчали. Одинъ изъ учениковъ сказалъ, наконецъ:

— Это все неправда. Это все глупости и сказки!

Хитрый учитель помолчалъ и потомъ вдругъ, обратясь ко мн, сказалъ:

— Ты, загорецъ, скажи мн одну вещь: ты кто такой… турокъ ты, или нмецъ, или армянинъ?..

Я помнилъ вс уроки Несториди и быстро воскликнулъ:

— Я эллинъ! господинъ учитель, я эллинъ! Мы вс здсь эллины…

— Прекрасно! однако, чему же ты радъ?.. Эллины древніе были ослы или неразумныя малыя дти… такъ говоритъ вотъ этотъ товарищъ твой. Они, говоритъ онъ, все глупости сочиняли.

Такъ изловчился учитель лукавый; но на этого рода вещи и у меня были, какъ говорится, очень «открытые глаза».

Я минуточку, только одну минуточку помедлилъ въ недоумніи и потомъ вдругъ сказалъ такъ:

— Нтъ, господинъ, учитель, простите! Наши великіе предки, знаменитые эллины, были одарены возвышенною мудростью. Но они не были просвщены врой истинною. Они поклонялись собственнымъ слабостямъ и страстямъ; они боготворили злыхъ духовъ и демоновъ злобы, блуда, лжи и коварства…

Учитель отступилъ отъ меня на шагъ съ удивленіемъ и сказалъ еще разъ:

— Браво теб, загорскій юноша! браво теб! А откуда ты это знаешь, скажи мн, молодой мудрецъ?

Я опустилъ глаза и сказалъ красня:

— Вотъ знаю!..

Учитель улыбаясь настаивалъ; я тогда поднялъ на него смущенные отъ радости глаза мой и сказалъ:

— Я читалъ объ этомъ въ житіи св. Екатерины Великомученицы. Она была царскаго рода и очень образована. Она все знала…

Тутъ у меня голосъ прервался отъ стыда и волненія; но учитель самъ покраснлъ отъ удовольствія и, потрепавъ меня ласково по плечу, сказалъ:

— Сиди! сиди!.. Успокойся! Изъ тебя выйдетъ, я вижу, такой именно человкъ, какихъ намъ нужно теперь. Кланяйся отъ меня господину Несториди, когда будешь ему писать, и скажи ему, что мы вс давно его ждемъ сюда и что я первый жажду его просвщенной бесды, какъ елень источниковъ водныхъ!

Такъ помогъ мн Богъ въ этотъ день! И, возвращаясь домой, я сказалъ себ опять: «Эй, море-Одиссей несчастный!.. Все хорошо пока, все хорошо!»

Все хорошо, все отлично, мой добрый другъ, но т соблазнительные и прекрасные демоны, которымъ воздвигали столь изящные храмы наши блистательные предки, эти коварные бсы безсмертны; они незримо живутъ и въ нашихъ собственныхъ слабыхъ сердцахъ; они рютъ неслышными тнями вокругъ, глумясь надъ нашими грхами и поднося безпрестанно къ жаднымъ устамъ юности благоухающую чашу наслажденія, на дн которой скрытъ ядъ духовной гибели и муки поздняго покаянія!..

Однажды (дня черезъ два, не больше, посл моего перваго тріумфа въ гимназіи) около меня слъ одинъ ученикъ, уже большой и по виду мн сверстникъ, но въ самомъ дл онъ былъ постарше меня. Одтъ онъ былъ по-европейски и широкую шляпу свою любилъ носить набокъ съ особымъ молодечествомъ. Лицомъ онъ былъ красивъ, смлъ, веселъ и пріятенъ, хотя и очень смуглъ; глаза у него были черные и огневые. Онъ захотлъ самъ познакомиться со мной и сказалъ мн, что онъ сынъ греческаго драгомана, старика, котораго я зналъ уже въ лицо. Имя этому юнош было Аристидъ. Отецъ его былъ съ Іоническихъ острововъ, а мать итальянка.

Аристидъ въ тотъ же день увелъ меня изъ училища къ себ домой; потомъ пришелъ и къ намъ на дворъ св. Марины, и мы стали съ тхъ поръ постоянно вмст ходить и проводить время. Въ первые же дни нашей дружбы онъ началъ учить меня худу и говорилъ: «Стой, я теб на все открою глаза!» Онъ зналъ вс тайныя городскія исторіи; надъ всмъ смялся; представлялъ учителей; зналъ вс кофейни, вс самые дальніе переулки въ город; зналъ, кто кого любитъ и кто кого ненавидитъ. Онъ разсказывалъ мн множество анекдотовъ, полныхъ соблазна. Меня одни изъ нихъ смшили, другіе ужасали, но смущали и тревожили меня равно т и другіе… «Много ты знаешь, Аристидъ!» говорилъ я ему, а онъ хвалился: «Погоди еще, ты и лучше этого отъ меня услышишь!»

Несмотря на то, что Аристиду было только всего восемнадцать лтъ, онъ уже старался нравиться женщинамъ и двушкамъ и проводилъ иногда цлые вечера въ бдномъ предмсть Канлы-Чешме, которое у насъ иметъ очень худую славу. Онъ прекрасно здилъ верхомъ, никого не боялся и не стыдился, ходилъ и въ разныя консульства, посщалъ и самыхъ простыхъ людей, и везд заводилъ и дружбу, и ссоры. Ссорился съ учителями и переставалъ ходить въ школу, а бралъ уроки дома, да и то когда вздумается, потомъ опять возвращался въ училище. Онъ былъ большой другъ съ молодымъ туркомъ Джемилемъ. Отецъ Джемиля былъ тотъ самый дряхлый Сеферъ-эффенди съ длиннымъ и горбатымъ краснымъ носомъ, который ласкалъ меня и говорилъ мн персидскіе стихи «о стройномъ кипарйс», когда мы съ отцомъ гостили у доктора. Джемилю было семнадцать лтъ. Мальчикъ онъ былъ тоже красивый, но блокурый, съ большими тихими голубыми глазами, лнивый, немного глупый и отцомъ ужасно избалованный. По цлымъ часамъ занимался онъ голубями, щенятами, барашками, раскрашенными на спин и голов розовою краской. Псни плъ, сидя на камн у воротъ отцовскихъ, или игралъ на улиц съ самыми маленькими дтьми; или по цлымъ часамъ бросалъ въ потолокъ бумажки, скрученными въ трубочки и разжеванными съ одного конца, и веселился, что он прилипали къ потолку. Старый эффенди никогда его не бранилъ и, когда заставалъ его за такими пустяками, утшался самъ и, дрожа отъ радости и смха, говорилъ: «дитя!! джу джукъ!» И кончено.

Дружба Аристида съ Джемилемъ была такъ велика, что они иногда по цлымъ днямъ не разставались. Уходили вмст на охоту; нердко старый эффенди, котораго драгоманъ греческій нанималъ, чтобы давать Аристиду уроки турецкаго языка, посылалъ вмсто себя сына или приглашалъ Аристида къ себ, и тогда вмсто уроковъ начинались шалости и шутки.

Въ турецкой азбук есть буквы: «айенъ, гайенъ» и еще «ламъ-элифъ» и «вау». Вотъ они оба вмст и начнутъ, прыгая, твердить сперва: айенъ-гайенъ! айенъ-гайенъ!.. А потомъ закричатъ вмст: ламъ-элифъ-вау! изо всхъ силъ, и дразнятъ другъ друга: вау! вау! вау! А старый эффенди хохочетъ и радуется на нихъ.