Чтение онлайн

Многіе люди высшаго класса въ Янин укоряли отца Арсенія за эти ученые труды его. Они говорили ему: «Оставилъ бы ты, старче, лучше въ поко своихъ арнаутовъ блошапошниковъ! Азбуки у нихъ своей, слава Богу, нтъ: написана она, какъ слышно, была у васъ на капустныхъ листахъ, и вы ее съли. Оно и лучше такъ. Не довольно разв съ насъ столькихъ народностей, которыя, какъ плевелы, пробились по всему Востоку изъ-подъ благодатныхъ всходовъ эллинской пшеницы? Молдо-валахи, сербы, болгары-дьяволы, куцо-влахи, изъ которыхъ намъ неизвстно еще, что для насъ выйдетъ. Останутся дикіе арнауты при своемъ неписьменномъ язык, падетъ скоро Турція, и мы овладемъ хоть ими посредствомъ нашего божественнаго языка, такъ какъ бытъ и нравы ихъ схожи съ нашими, и станутъ они хорошими греками, какъ стали суліоты и другіе, подобные имъ, ибо они прямо изъ варварской гомерической безграмотности своей влились въ свтлый потокъ нашего вковчнаго эллинскаго просвщенія. А утвердишь ты языкъ ихъ писаніемъ, хотя бы нашими буквами, хотя бы турецкими, и вырастетъ еще одна голова у этой ужасной гидры, съ которой даже Гераклу всесильнаго греческаго ума не подъ стать бороться, ибо разнородныя главы эти, которыя зіяютъ на насъ и съ Дуная, и изъ Балканскихъ ущелій, и съ Черногорскихъ высотъ, и изъ дальней арабской Сиріи, — всмъ этимъ зіяющимъ главамъ одинъ неизмримо обширный желудокъ-кормилецъ скрытъ въ гиперборейскомъ мрак Невскихъ береговъ! Да и что за языкъ этотъ нашъ арнаутскій! Іоаннъ Предтеча, «Іоаннисъ Продромосъ», по-албански выходитъ «Янни-Перидромосъ» — «Яни-чума». Это даже и грхъ бы такъ говорить и писать, а такъ говорится и переводится».

Такъ полушутя, полусерьезно говорили отцу Арсенію иные купцы, доктора и ученые наставники наши. Такъ говорилъ Куско-бей, такъ говорилъ особенно Несториди, когда былъ въ Янин. Если была въ словахъ этихъ и шутка, то лишъ потому, что вс люди эти знали: не справиться старцу и съ сотою долей того труда, который онъ желалъ бы свершить. Но отецъ Арсеній былъ истинный, искренній попъ; онъ былъ и патріотъ, конечно, какъ всякій грекъ, но православіе политическое никогда не могло въ немъ исказить и затмить вполн духовнаго, настоящаго православія, простой и великой мысли о загробномъ спасеніи многихъ душъ, осужденныхъ неизбжно здсь на земл вчно страдать и вчно гршить!

И на вс эти умныя рчи, въ которыхъ, надо сознаться, было много односторонней истины, съ точки зрнія нашего греческаго этно-филетизма, отецъ Арсеній отвчалъ свое: «Нтъ, добрый человче мой, нтъ. Надо и этихъ ржавыхъ людей просвтить истиннымъ свтомъ!.. Когда еще они выучатся такому высокому языку, какъ эллинскій, а пока пусть на своемъ читаютъ. А греки не пропадутъ до скончанія міра, не бойся, не бойся, не бойся! Говорятъ, Петръ Великій россійскій сказалъ: «Музы, покинувъ Грецію, обойдутъ весь міръ и снова возвратятся на свою родину…» Не бойся, Россія и Греція — вотъ два столпа вселенскаго православія, и грековъ самъ Господь нашъ Богъ милосердый хранитъ!»

И мн случалось слышать въ дом отца Арсенія такіе споры, и не только слышать, но даже и понимать ихъ такъ хорошо, какъ только могъ понимать я ихъ въ т годы. Выразить и разсказать словами я тогда не могъ, конечно, и сотой доли того, что могу выразить теперь; но понимать полусознательно, получувствомъ, полумыслью — я понималъ очень много и тогда.

Въ минуты, свободныя отъ своихъ занятій, отецъ Арсеній училъ азбук своихъ маленькихъ внучатъ; иногда шутилъ и смялся съ ними, заботливо вникалъ въ ихъ распри, разспрашивалъ подробно, мирилъ и даже билъ ихъ иногда, но не крпко, не гнваясь въ сердц своемъ и приговаривая: «Еще хочешь? еще? море-мошенникъ ты этакій? А?»

Къ бднымъ онъ былъ милостивъ и жалостливъ и нердко наскучалъ богатымъ людямъ, ходя по домамъ и выпрашивая у нихъ для этихъ бдныхъ деньги, когда у него самого недоставало. Старый Бичо, Бакыръ-Алмазъ иногда, принимая его у себя, восклицалъ: «Ужъ вижу я, ты опять хочешь, мой попъ, развьючить меня легонечко, чтобы поскорй въ игольное ушко пропустить меня въ рай!.. Нтъ, дай ужъ немного во грсхъ отдохнуть, сердечный ты мой!»

Но отецъ Арсеній настаивалъ смясь и шутилъ настаивая, и хоть не много, но добывалъ денегъ отъ почтеннаго архонта, который и самъ, впрочемъ, былъ человкъ набожный и добрый.

Меня старецъ самъ иногда будилъ рано и полусоннаго велъ съ собой въ церковь, напоминалъ — какого святого сегодня, заставлялъ пть и читать, чтобы не отставать отъ церковной діаконіи, а по большимъ праздникамъ и по воскреснымъ днямъ я всегда плъ и читалъ Апостола, какъ и дома въ Загорахъ.

Могъ ли такой старецъ благосклонно относиться къ моей новой дружб съ молодымъ сорви-головой корфіотомъ и съ турченкомъ, который, какъ вс почти турчата, у насъ считался нсколько развращеннымъ?

Посл того какъ Аристидъ и Джемиль постили меня раза два, отецъ Арсеній спросилъ у меня: «Часто ты бываешь у этого калдыримъ-челибея, у этого гранителя мостовой (уличнаго барина)?»

Я солгалъ и сказалъ, что рдко. Мн было такъ весело съ Аристидомъ! «Какъ знаешь, сказалъ священникъ, только я скажу теб, берегись ты такихъ молодцовъ». Больше онъ на первый разъ ничего не сказалъ; а я поспшилъ только предупредить моихъ друзей, чтобъ они на нашъ дворъ не ходили за мною часто и что я и самъ ихъ найду, гд нужно. И стали мы почти неразлучною троицей: то у Аристида, то у Джемиля въ дом, то за городомъ, то у дальнихъ кофеенъ на лужайкахъ, и все смхъ громкій, веселыя псни, разсказы непристойные, пересуды и насмшки надъ старшими… Я заботился только объ одномъ, чтобы не слишкомъ опаздывать вечеромъ; тогда бы отецъ Арсеній замтилъ, что я уже слишкомъ много гд-то гулялъ, и узналъ бы истину.

Аристидъ не разъ уговаривалъ меня сходить съ нимъ вмст въ предмстье и постить которую-нибудь изъ лучшихъ городскихъ гетеръ. Онъ говорилъ:

— Куда хочешь: хочешь къ Анн, хочешь къ Вьен, хочешь къ Ниц; хочешь, наконецъ, къ черной арабк Бессире? Я ихъ всхъ знаю. Арабка — это любопытне; у Анны волосы очень густые и длинные; Вьена лучше всхъ смяться и шутить уметъ; а Ница первая по красот и такая благородная, какъ самая важная мадама. Въ шелковомъ черномъ плать, и родинка на щек, и даже братъ у нея родной офицеромъ въ Эллад служитъ. Ее паши любили. Куда хочешь?

Я вздыхалъ и говорилъ, что мн страшно и грхъ.

Онъ называлъ меня дуракомъ и опять немного погодя предлагалъ то же.

— Вдь не въ монахи же ты готовишься.

— Грхъ! — отвчалъ я ему.

И было мн очень жалко чистоты моей.

Однако я ршился, наконецъ, и пошелъ съ нимъ. Онъ повелъ меня къ Вьен, которую онъ больше другихъ любилъ за веселый нравъ.

Былъ тогда темный вечеръ; втеръ дулъ сильный: листья въ садахъ шумли, мн казалось, какъ-то сильне и страшне обыкновеннаго. Аристидъ несъ фонарь; я шелъ за нимъ, и сердце мое крпко билось. Наконецъ привелъ онъ меня въ узкій и темный переулокъ по глубокой грязи и остановился у маленькой калитки въ большой и длинной стн.

Онъ хотлъ уже постучаться, но я остановилъ его и сказалъ ему:

— Аристидъ, душа моя, Аристидъ!.. Подожди!.. Скажи мн, именемъ Бога тебя умоляю, что мы тамъ будемъ длать? Умоляю тебя!..

— Не бойся! не бойся, глупый, — отвчалъ Аристидъ, — ничего мы не будемъ худого длать. Сядемъ, поклонимся старух тетк и Вьен самой. Он скажутъ: «Добраго вечера… Какъ ваше здоровье?» А мы скажемъ: «Благодарю васъ, какъ ваше?» Он опять: «Благодарю васъ…» Потомъ варенья хорошаго и кофе намъ подадутъ, вина и сигарки… Мы поговоримъ благородно и вжливо и уйдемъ.

Если бъ не упомянулъ о вин, я бы можетъ быть пошелъ смле; но мысль о вин напугала меня еще больше. Я подумалъ, что могу напиться пьянъ, и тогда, кто знаетъ, на что я ршусь!.. Я вспомнилъ въ этотъ мигъ кроткія очи матери, воздтыя къ небу съ мольбою, отца больного и трудящагося на дальнемъ Дуна въ борьб со злыми людьми; веселый, правда, но опытный, испытующій взглядъ отца Арсенія и густыя брови Несториди, который такъ сердечно ненавидлъ всякій развратъ… Ночь была такъ темна… Листья подъ страшною стной такъ страшно шумли…