Чтение онлайн

— Нтъ! — сказалъ я, — нтъ, Аристидъ, пусти меня… Я стыжусь…

Аристидъ началъ стучаться.

— Постой, Аристидъ, — говорилъ я, — постой…

— Зачмъ?

— Говорятъ теб, я стыжусь… Боже мой! Боже!.. Стыжусь я; море Аристидъ мой, стыжусь…

Аристидъ оттолкнулъ меня отъ замка и началъ опять стучаться. Но въ эту минуту я вырвалъ изъ другой руки его фонарь (онъ былъ мой, а не его) и убжалъ домой по камнямъ и грязи, преслдуемый его проклятіями и бранью.

Я дня три посл этого былъ печаленъ, вздыхалъ, молился, твердилъ слова псалма: «Окропиши мя иссопомъ, и очищуся; омыеши мя, и паче снга ублюся»; уроки даже, которые я всегда вытверживалъ такъ прилежно, и т не давались мн.

Мн казалось, что и отецъ Арсеній, и старушка парамана его, учителя вс и на улиц вс встрчные на лиц моемъ видятъ душу мою и говорятъ себ: «Вотъ онъ, этотъ распутный мальчишка Одиссей, который вчера былъ у блудной Вьены… не подходите къ нему и не пускайте его къ себ въ домъ!»

Однако я напрасно тревожился. Никто не говорилъ мн о Вьен, никто даже и не замтилъ моего волненія и моей тоски. Отецъ Арсеній не наблюдалъ меня внимательно; у него были иныя заботы. Ему нужно было что-нибудь боле ясное, чтобы привлечь все его вниманіе на состояніе моей нравственности. Это ясное не замедлило случиться.

Черезъ мсяцъ посл моего ночного бгства отъ дверей Вьены я встртилъ на улиц Джемиля. Я давно у него не былъ, и онъ сталъ звать меня къ себ.

У него была привычка довольно мило ласкаться и ломаться, когда онъ кого-нибудь изъ сверстниковъ о чемънибудь просилъ, и расположеніе его ко мн было, кажется, искреннее.

— Пойдемъ ко мн, — говорилъ онъ ласкаясь, — я теб скажу, все у меня есть… Все! все! Табакъ есть, конфеты естъ, варенье изъ вишенъ есть… кофе есть… раки есть. Аристидъ придетъ.

Я зашелъ; пришелъ скоро Аристидъ и началъ угощать меня раки, смшанною съ водой, и предлагалъ закусывать сладостями, и самъ пилъ, приговаривая: «Я все думаю о томъ, когда ты человкомъ будешь!» Я вьпилъ три стаканчика, мн понравилось; я выпилъ шесть, выпилъ еще и не совсмъ пьяный, а не такой, какъ всегда, пошелъ домой.

Дорогой со мной поравнялся старый кавассъ Ставри, поздоровался и спросилъ объ отц моемъ. Я, будучи уже какъ бы вн себя, началъ говорить съ нимъ на улиц пространно и громко, разсуждая о длахъ, какъ большой и опытный мужъ.

— Да, Ставри ага мой! — сказалъ я важно и небрежно, — да, эффенди мой, въ варварской въ этой стран жить трудно хорошему человку. Отецъ мой, конечно, какъ ты знаешь, человкъ хорошаго общества и состояніе иметъ значительное по нашему мсту, и въ дружб величайшей состоитъ съ такими важными лицами, какъ господинъ Благовъ и господинъ Бакевъ и эллинскій консулъ… Съ докторомъ Коэвино въ родств и въ древнйшей пріязни…

— Ну, Коэвино что! — сказалъ Ставри, — Коэвино дуракъ! Онъ никакихъ порядковъ не хочетъ знать…

Съ этими словами кавассъ хотлъ проститься и уйти отъ меня, но я удержалъ его за руку и началъ такъ громко увщевать его, чтобъ онъ взялъ въ расчетъ общественное положеніе отца, безпорядки турецкой администраціи и мои собственныя усилія на поприщ науки для будущаго благоденствія нашей семьи, — увщевалъ его такъ шумно и многозначительно, что прохожіе не разъ оглядывались на насъ и самъ Ставри, понявъ, въ чемъ дло, порывался уйти. Много разъ останавливалъ я его почти насильно, увряя, что «хотя этотъ свтъ и суетный, однако трудиться необходимо» и что «несомннно за грхи нашихъ праотцевь великое эллинское племя находится въ томъ жалкомъ положеніи, въ которомъ мы его видимъ теперь…»

— Богъ, все это Богъ! — восклицалъ я, указывая на небо.

— Оставь ты, дитя, теперь имя Божіе, — сказалъ мн наконецъ старый кавассъ. — Поди отдохни. Ты выпилъ, я вижу…

Меня это замчаніе нисколько не смутило. Мы были уже у воротъ св. Марины; я опять на минуту удержалъ Ставри и отвчалъ ему:

— Это ты правъ, киръ-Ставри. Но, знаешь самъ, выпить съ друзьями не грхъ… И Псалмопвецъ сказалъ: «Вино веселитъ сердце человческое, и хлбъ сердце человческое укрпитъ…»

Ставри, наконецъ, вырвался у меня, а я взошелъ шумно на дворъ, напвая одну насмшливую псенку про янинскую двицу, которая когда-то съ раннихъ лтъ, «проклятая», постриглась въ монахини и хотла жить свято, «въ ряс и съ четками», у церкви св. Марины, а потомъ выходила навстрчу юношамъ и говорила: «Прекрасный юноша! приди въ мою келью, мы будемъ тамъ одни, и я лежу тамъ, завернувшись въ рясу, какъ свжій сыръ въ полотн».

Никогда я не позволялъ себ пть громко на двор у отца Арсенія и тмъ боле такія свободныя псни. Я прошелъ прямо на кухню и не замтилъ, что отецъ Арсеній слдитъ за мной изъ открытаго окна. Въ кухн я началъ разсуждать громко и шутить со старою параманой.

Взялся помогать ей, все распвая громко «о молодой черниц», и началъ укорять ее въ томъ, что женщина она и хорошая, но не уметъ длать такъ вкусно иныя кушанья, какъ длаетъ моя мать…

Парамана смялась и уговаривала меня не кричать…

— Возьми лучше отнеси вс эти тарелки наверхъ, — сказала она.

Я взялъ пять-шесть тарелокъ въ об руки и, стоя посреди кухни, заплъ героическую псню:

Въ эту минуту въ кухню вошелъ отецъ Арсеній, посмотрлъ на меня съ минуту пристально, подошелъ и далъ мн сильную пощечину, не говоря ни слова.

Я усплъ только воскликнуть «за что!» и уронилъ вс тарелки, которыя и разбились въ дребезги.

Посл этого мн сдлалось дурно, я упалъ на кровать и заснулъ крпкимъ сномъ до самой ночи.

Поздно проснулся я, больной, усталый, огорченный, хотлъ выйти на свжій воздухъ, но дверь моя была заперта снаружи на ключъ. Я понялъ, что отецъ Арсеній хочетъ наказать меня, покорился и, отворивъ окно, долго сидлъ у него, прохлаждая себ голову… Я не въ силахъ былъ ни разсуждать, ни плакать и только все шепталъ: «Маменька моя! маменька, что они со мной сдлали! Маменька моя милая, что они сдлали съ бдною моею головкой!»

На другой день отецъ Арсеній взялся уже и за увщаніе и долго говорилъ мн:

— Шутовство, шутовство!.. Развратъ, развратъ!..

Я поклонился ему въ ноги, прося пастырскаго прощенія, и въ умиленій души моей, поколебавшись немного, разсказалъ ему и о Вьен, и о побг моемъ. Увидавъ мое раскаяніе, старикъ обрадовался и смягчился, началъ смяться и хвалить меня за то, что я ушелъ.

— А то бы я теб шесть мсяцевъ св. тайнъ не далъ пріобщаться, — прибавилъ онъ.

Однако, хотя сердечно онъ мн все тотчасъ же простилъ и пожаллъ меня, но, прибавивъ, что по писанію «тотъ отецъ сына не любитъ, который его не наказываетъ», веллъ мн три мсяца по шести земныхъ поклоновъ утромъ и вечеромъ класть за увлеченія мои; съ захожденіемъ солнца приказалъ каждый вечеръ впередъ быть дома и отъ Аристида, разбойника и мерзавца, удаляться какъ можно боле.