Чтение онлайн

У мадамъ Арванитаки были дв маленькія дочери; она занималась ими; но можетъ быть ей все-таки было дома очень скучно.

Постоянныхъ гульбищъ общественныхъ, баловъ, театровъ у насъ нтъ; въ домахъ другъ друга посщаютъ рдко… Самъ Арванитаки былъ, какъ я уже сказалъ, и тогда не молодъ, гораздо старше жены; сдой, въ очкахъ, всегда съ табакеркой, смирный, простодушный, весь погруженный въ чтеніе и задумчивость, собою неприглядный, низенькій. Когда я поздне сталъ встрчать больше людей разныхъ націй и разнороднаго воспитанія, я всегда, вспоминая о скромномъ, честномъ, ученомъ и безхитростномъ Арванитаки, находилъ, что онъ больше похожъ на германскаго профессора, чмъ на грека; видно было, что долгая жизнь въ Германіи пришлась вполн ему по природ. Греческаго въ немъ было только имя, языкъ и, конечно, то сильное патріотическое чувство, которое есть стихія всякой греческой души! Сверхъ своихъ серьезныхъ медицинскихъ познаній Арванитаки былъ замчательный теологъ и зналъ отлично каноническое право. Онъ былъ одинъ изъ тхъ почтенныхъ грековъ, которые, не пренебрегая полудикою своею родиной, возвращаются домой изъ Европы, съ большимъ запасомъ знаній и потомъ живутъ у насъ по-нашему въ однообразномъ труд и честной неизвстности.

Итакъ черноокая мадамъ Арванитаки тосковала; она сверхъ того болла чмъ-то и доктору Коэвино довряла больше чмъ мужу. Людямъ очень близкимъ она и сознавалась въ этомъ, говоря съ улыбкой: «Я очень уважаю господина Арванитаки, и вс считаютъ его очень знающимъ врачомъ; но что жъ мн длать! У него нтъ той божественной искры въ ум, которая есть у этого безумнаго Коэвино». И въ этомъ она была права. Когда Коэвино хотлъ, онъ былъ врачъ превосходный, находчивый, изобртательный, внимательный. Онъ часто посщалъ домъ скромнаго Арванитаки, подолгу просиживалъ, особенно въ т часы, когда старикъ старательно обходилъ своихъ больныхъ; онъ разсказывалъ жен его о томъ, что длала Франческа да-Римини, или о томъ, что на Марс есть атмосфера и океанъ, а на Лун вроятно нтъ.

Человку впечатлительному съ Коэвино могло быть иногда томительно и даже пожалуй и страшно отъ чрезмрной быстроты и силы его душевныхъ измненій, вспышекъ гнва и восторговъ, необдуманной смлости и самаго ребяческаго малодушія и страха… Но скучать съ нимъ было трудно.

Такимъ образомъ посщая часто мадамъ Арванитаки и врачуя ее, Коэвино вмст съ тмъ и развлекалъ ее много. Она очень дорожила его обществомъ.

Однажды она созналась ему, что смолоду умла писать стихи, отыскала тетрадку и подарила ему на память слдующее свое стихотвореніе:

Коэвино въ восторг возвратился домой, рыкая какъ левъ. Онъ никогда не сочинялъ стиховъ, слъ за перо, хотлъ писать, не могъ и, наконецъ, отвтилъ ей слдующимъ бшенымъ взрывомъ страсти, который онъ выписалъ изъ печатнаго сборника, и отнесъ ей на другой день, какъ бы косвенно объясняясь ей этимъ самымъ въ любви:

Къ несчастію Коэвино дома г-жу Арванитаки не засталъ и неосторожно отдалъ записку со стихами служанк.

Служанка въ простот своей отдала мужу. Арванитаки оскорбился и просилъ жену не принимать Коэвино такъ часто наедин безъ крайности. На слдующій день Коэвино явился одтый щеголемъ и довольный изобртательностію своей, чтобъ узнать, что будетъ дальше… поймутъ ли его и, если можно, то и насладиться побдой… Мадамъ Арванитаки начала жаловаться на ревность скучнаго мужа. Вдругъ застучали въ дверь… Арванитаки, встревоженный за честь свою, возвратился раньше обыкновеннаго… Коэвино предпочиталъ остаться въ гостиной и не подать никакого вида; но мадамъ Арванитаки, не желая слышать новыхъ старческихъ, утомительныхъ упрековъ, почти насильно втолкнула его въ стнной шкапъ и приперла. Арванитаки взошелъ, посмотрлъ туда и сюда и прямо къ шкапу; отперъ его и увидалъ Коэвино тамъ съ внскою тросточкой, въ жакетон, со шляпою круглой, въ свжихъ перчаткахъ и съ pince-nez!..

Арванитаки тотчасъ отошелъ, слъ на диванъ и, приподнявъ на лобъ очки, чтобъ они не мшали ему утирать платкомъ слезы, началъ плакать и сказалъ:

— Я живу, думаю только о томъ, чтобы никого не обидть и не оскорбить!.. Зачмъ же меня люди такъ безжалостно оскорбляютъ!..

Докторъ Коэвино былъ иногда очень добръ и совстливъ; онъ вышелъ, до крайности смущенный и пристыженный кроткими жалобами собрата. Его игра въ легкую итальянскую страсть причинила глубокое горе человку, котораго онъ самъ уважалъ.

Онъ пришелъ домой печальный и взволнованный. Раздлся, надлъ турецкую шубку свою, феску; веллъ съ горя приготовить чай на балкон (потому что день былъ теплый) по-русски, съ самоваромъ, который ему выписалъ изъ Одессы Благовъ, и на который онъ всегда глядя утшался; слъ у столика, закурилъ наргиле и, пригласивъ Гайдушу ссть съ собою, началъ ей, какъ старому другу, изливать свое горе и каяться, и хвалиться, и тосковать, что обидлъ ближняго, и восхищаться стихами…

Гайдуша сидла, пила чай и слушала… Но когда Коэвино кончилъ, она внезапно вскочила, такъ что чуть-чуть не опрокинула на доктора самоваръ, связала свои вещи въ узелокъ, ушла со двора и потомъ опятъ вернулась и съ дикимъ хохотомъ сказала:

— Смотри, докторъ, что я сдлаю. Я подамъ паш прошеніе, чтобы простили того злодя, который хотлъ меня зарзать и сжечь твой домъ; черезъ меня онъ въ цпяхъ работаетъ; я же и выпущу его. Ты знаешь, докторъ ты мой, какая я собака?.. Я собака изъ пастушьей овчарни… отъ которой волки дрожатъ и трепещутъ. Выйду я за него, за паликара, замужъ и тогда… посмотри ты, что будетъ теб… ни днемъ ни ночью не будетъ теб покоя! Прощай!

Что было длать доктору? Онъ былъ ужасно перепуганъ. Куда броситься за помощью? Къ кому итти? Ближе всего было итти къ г. Корбетъ де-Леси, такъ какъ Коэвино былъ подданный Іоническихъ острововъ… Онъ и пошелъ, но… буря и погибель!.. Леси осмялъ его и даже позволилъ сказать себ, что такія дла съ Гайдушей, съ убійцами, заключенными въ тюрьму, нейдутъ такому джентльмену. Вообрази себ ярость Коэвино! Съ тхъ поръ онъ не ступалъ на порогъ своего консула и далъ себ клятву постить его только тогда разв, когда онъ будетъ, умирая, звать его, какъ лучшаго, именно лишь какъ лучшаго врача! Но теперь, сейчасъ что длать?.. Страхъ его былъ такъ же быстръ и требователенъ, какъ и вс другія его чувства и страсти! Итти къ Бакеву? Врагъ… Къ Бостанджи-Оглу? Глупъ; не понимаетъ его, доктора, не цнитъ… глупъ! Къ Бреше? Необразованъ; грубъ. Къ австрійцу? Добрый поваръ. Къ греку? Медленъ, остороженъ. Скажетъ: подождите еще немного. Куда? Прямо въ Порту? Стыдно, неудобно! И вотъ нашелъ наконецъ. Пришелъ ко мн взволнованный и блдный; прямо ко мн въ комнату; заперся со мною и шопотомъ, почти со слезами на глазахъ и обнимая крпко и цлуя, разсказалъ все, какъ взрослому другу:

— Ты сынъ русскаго драгомана, мое сокровище… Тебя Сабри-бей, этотъ милый мой Сабри-бей, такъ хвалилъ. Иди, мое сокровище, къ нему сейчасъ, только къ Сабри-бею… И скажи ему вотъ какъ: вашъ другъ Коэвино страдаетъ отъ этой мегеры! Помшайте ей сдлать это дло… Записки писать, понимаешь, я не желалъ бы… И объ Арванитаки не говори ни слова… А только о мегер и объ убійц.

Я не врилъ, что въ силахъ буду что-нибудь сдлать. Но ршился и пошелъ охотно.

Мегера была уже и сама въ Порт и прыгала, хромая и сверкая взорами, по большимъ снямъ съ прошеніемъ въ рукахъ. Сабри-бей, выслушавъ меня, много смялся и сказалъ: «Бдный докторъ!» Потомъ пошелъ одинъ къ Ибрагиму; потомъ кликнули меня туда же, и Ибрагимъ, улыбаясь, заставилъ меня повторить все. Я повторилъ все, смиренно и почтительно стоя у стны. Потомъ кликнули Гайдушу, и беи начали ее серьезно допрашивать:

— Ты можетъ замужъ за этого наказаннаго человка желаешь? — сказалъ Сабри-бей.

— Это воля Божья, — отвчала Гайдуша.

— Нтъ, — сказалъ Ибрагимъ важно, — ты должна говорить здсь всю правду. За искренность твою будетъ теб и награда. Хотла бы за него замужъ? Говори, баба, когда теб приказываютъ…

— Какая же двушка не хочетъ замужъ… — отвчала Гайдуша улыбаясь.

— Ты говоришь… двушка? А? Никакъ ты сказала: двушка?.. — насмшливо присовокупилъ Сабри.

— Незамужняя то-есть женщина, — отвчала ловкая Гайдуша очень весело, принимая эти шутки за добрый признакъ благосклонности къ ея длу. (На меня она взглянула войдя, но врно ей и въ голову не пришло, что я по этому же длу здсь!)