Одиссей Полихроніадесъ
Шрифт:
— Возьми! возьми деньги! Возьми, Мехмедъ-ага! — кричала толпа.
И я закричалъ громко:
— Возьми, эффенди! возьми!
— Несчастное дитя! О! несчастный! — кричали другіе и женскіе голоса, и мужскіе.
Мехмедъ-ага обратился къ толп и къ дяд убійцы и сказалъ, указывая на женщинъ:
— Я согласенъ; пусть он согласятся…
Мальчикъ подползъ по земл къ матери убитаго и сказалъ, стараясь охватить ея ноги, такимъ ужаснымъ голосомъ, что кажется камень растаялъ бы, слушая его:
— Ханумъ! Ханумъ-эффендимъ… Боюсь я, боюсь… Мать моя, барашекъ ты мой… Слышишь… боюсь я, боюсь!
И онъ старался поцловать ея желтую туфлю, и руки ломалъ, и загнулъ голову назадъ, открывая глаза свои, полные слезъ…
Даже Аристидъ, который смотрлъ, положивъ подбородокъ на мое плечо, и держалъ меня, обнявъ за станъ, сказалъ:
— Ухъ! какая холодная 49 вещь! — и сжалъ меня руками, содрогаясь…
А я стоялъ полумертвый отъ жалости и ужаса, но уйти до конца не хотлъ… не могъ бы даже; толпа безпрестанно напирала на насъ, и съ трудомъ и грознымъ крикомъ и ударами прикладовъ солдаты безпрестанно расширяли кругъ.
49
Холодная вещь, хладный человкъ — на Восток вмсто противная вещь, непріятный человкъ.
Поднялся общій шумъ и вопль; офицеры и солдаты кричали на народъ; мальчикъ рыдалъ и кричалъ; толпа начинала ревть въ негодованіи… Но громче всхъ раздавался голосъ неистовой тетки. Офицеръ схватилъ, наконецъ, за плечо цыгана и, встряхнувъ его, грозно сказалъ ему:
— Кончай!
Цыганъ схватилъ Саида. Я не стану изображать теб ужасъ бднаго юноши. Я не могу передать теб, съ какими изступленными мольбами онъ обращался, влачась по земл, то къ самому цыгану, то къ офицерамъ… Это свыше моего умнья… Но я желалъ бы, чтобы ты вообразилъ себ весь этотъ нестерпимый ужасъ, который былъ написанъ на его лиц, почти дтскомъ… И если ты и это вообразишь, то не знаю, вообразишь ли ты, что послдовало за этимъ…
Цыганъ не умлъ убивать людей; онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ руку съ ножомъ, и поднималъ ее изъ-за нсколькихъ золотыхъ на душу ни въ чемъ предъ нимъ неповинную…
Наконецъ одинъ изъ офицеровъ взялъ подъ руку Саида и, приподнимая его, сказалъ ему ласково:
— Дитя мое! Покорись твоей несчастной участи… Такъ Богъ желаетъ… Что ты сдлаешь противъ Бога…
Саидъ только воскликнулъ:
— Аллахъ! Аллахъ! — и, глубоко вздохнувъ, сталъ на колни предъ цыганомъ и протянулъ ему шею…
Что съ нимъ длалъ цыганъ — я не видлъ… Я закрылся весь въ слезахъ и бросился въ толпу, чтобы не видать боле… Я слышалъ только пронзительный визгъ. Я слышалъ опять ревъ толпы и громкую команду офицеровъ… и опять новый визгъ.
Еще нсколько минутъ — и не стало бднаго Саида…
Въ народ продолжали раздаваться проклятія и вопли негодованія… Вдругъ кто-то закричалъ:
— Бей палача! Рви на куски цыгана! Бей его! Анаема старухамъ!.. Бейте этихъ вдьмъ!..
Я оглянулся и увидалъ, что солдаты съ остервенніемъ отбивались прикладами отъ толпы и офицеры подставляли сабли инымъ, которые слишкомъ бросались впередъ… У одного деревенскаго паликара изъ Чамурьи (я его зналъ; его звали Яни) шла кровь изъ руки… Его слегка ранили чмъ-то, врно оттого, что онъ радъ былъ случаю наложить эту руку на цыгана-мусульманина и на двухъ старыхъ турчанокъ… На носилкахъ, покрытыхъ чмъ-то блымъ и кровавымъ, уносили трупъ Саида, и около носилокъ шелъ его дядя… Я взглянулъ на него и увидалъ предъ собою такое спокойное и печальное лицо, что спокойствіе это мн показалось кажется еще страшне и жальче криковъ несчастнаго Саида…
Народъ, отбитый солдатами, скоро успокоился, и отрядъ съ офицерами направился къ городу, охраняя палача и родныхъ убитаго… Я долго слдилъ издали за зелеными фередже этихъ двухъ женщинъ и думалъ: «Какой же демонъ крови и мщенія долженъ былъ обитать въ ихъ сердцахъ!.. И что же было бы съ нами, христіанами, если такимъ турчанкамъ и туркамъ дана была бы надъ нами полная воля!..»
Толпа начала разсиваться и расходиться по домамъ. Я искалъ глазами Аристида, котораго оттолкнулъ въ ту минуту, когда хотлъ отвратить взоры свои отъ ужасной сцены холоднаго убійства… Онъ скоро и самъ нагналъ меня и сказалъ опять съ улыбкой, какъ бы находя удовольствіе вселять во мн ужасъ:
— Ти кріо прагма! (Какая непріятная вещь!) Ты не видалъ, а я видлъ, какъ онъ его, бднаго, повалилъ и перерзалъ горло ему какъ барану… Прежде хотлъ ему сзади голову отрубить, но не умлъ… Ударилъ разъ… Саидъ какъ закричитъ… Только кровь полилась… А потомъ бдняжка ужъ и не кричалъ, а все молча терплъ, когда онъ его…
Я заткнулъ уши и просилъ его перестать. Впрочемъ онъ и самъ былъ очень блденъ, и только чрезвычайная сила духа его, отвага и желаніе подразнить меня и представить себя самого безжалостнымъ, только эти чувства внушали ему бодрость. Мы прошли нсколько времени молча, и наконецъ онъ сказалъ мн:
У меня есть нсколько піастровъ… Зайдемъ въ кофейню, въ Лутцу, выпьемъ холодной воды и кофе… А то боюсь я, чтобъ тебя не стошнило или чтобъ ты въ обморокъ не упалъ… Ты очень блденъ, душенька!
Это онъ сказалъ безъ всякой насмшки, но съ тою лаской и любезностью, которая всегда такъ смягчала мн сердце; она смягчила и теперь.
Мы скоро пришли въ предмстье Лутцу, спросили себ стулья, кофе и холодной воды и сли на лужку, лицомъ къ озеру и горамъ и спиной къ городу. Народу не было никого въ это время. Въ кофейн только два человка играли въ шашки. Предмстья издали казались такъ мирны и тихи. Долина зеленла, зеленло то самое поле, на которомъ убили Саида; и на дальнихъ синихъ горахъ блли широкія жилы снга, такъ неподвижно и спокойно блистая!..
Я созерцалъ, умиротворяя въ себ взволнованную душу… Курилъ и кофе пилъ вздыхая. Аристидъ, тоже не говоря ничего, заплъ прекрасную псню, подъ которую пляшутъ на свадьбахъ въ дальней Эгин:
Веселитесь, молодые, веселитесь, двушки — А день идетъ все къ вечеру… А Харонъ 50 дни наши По одному, по одному все отсчитываетъ… Ну, такъ давайте же землю эту топтать веселяся. Ту землю, которая насъ пожретъ… Нтъ у Харона разбора, Врности нтъ у него никакой!.. Младенцевъ отъ груди беретъ И старцевъ не оставляетъ… Придавимъ-ка еще, пристукнемъ ногами ту землю… И пляска наша пусть станетъ вкусне… Веселитесь, молодые, веселитесь вы, двушки, Радуйтесь въ прохлад молодости вашей. Смотрите — придетъ время, Какъ и васъ състъ гробовая доска… Ну, такъ давайте же землю эту топтать веселяся. Ту землю, которая насъ пожретъ… Въ эту землю, по которой мы ходимъ ногами, Въ нее вс мы пойдемъ; Она подъ травкой своей подъ зеленой Подаетъ паликаровъ молодыхъ, И подъ цвточками подъ своими стъ двушекъ молодыхъ и двчоночекъ. Ну, такъ дайте ей еще ногою, Дайте хорошенько… Веселитесь, молодчики, двушки, веселитесь! До того года проживетъ ли кто? У Харона есть ршеніе: Ни души ни одной въ живыхъ не оставить, И архонтовъ, и большихъ людей, И всякую остальную бдную бдность, — Всхъ ждетъ ихъ и насъ Харонъ, Молодыхъ, стариковъ и дтей…50
Смерть.
Такъ плъ Аристидъ долго, а я слушалъ его. И стало мн легче, хотя и грустно.
Я попросилъ его снова спть псню. Онъ опять заплъ, а я сталъ опять слушать.
Наконецъ мы встали. Аристидъ повеселлъ вовсе и говорилъ мн смясь:
— Пойдемъ теперь къ Джемилю. Я буду ему разсказывать, и ты увидишь, какъ онъ будетъ бояться.
Но я сказалъ:
— Ни за что теперь къ туркамъ не пойду. Далеко пусть будутъ отъ меня теперь вс турчата молодые! Пусть Господь Богъ меня спасетъ отъ нихъ…
Аристидъ назвалъ меня съ презрніемъ «несчастнымъ» и вс пять пальцевъ наложилъ на лицо: «вотъ теб вс пять на глаза твои 51 !» и ушелъ, а я возвратился къ отцу Арсенію.
Къ Джемилю посл этого я вовсе пересталъ ходить и кланялся ему только на улиц; но съ Аристидомъ я долго бы не нашелъ ни причины, ни охоты, ни силы прервать (такъ съ нимъ было всегда весело: такой онъ былъ занимательный, «курьезный», какъ у насъ говорятъ), если бъ онъ самъ вскор не ухалъ въ Корфу. Чрезъ недлю какую-нибудь посл казни молодого турка онъ поссорился съ однимъ изъ учителей нашихъ. Ученики подняли шумъ; больше всхъ шумлъ сынъ Куско-бея, того красавца въ грязномъ сюртук, котораго такъ ненавидлъ нашъ докторъ Коэвино; Аристидъ на этотъ разъ былъ гораздо мене виноватъ.
51
Обычный на Восток жестъ презрнія или брани.