Чтение онлайн

— И отъ Джемиля, старче? — спросилъ я покорно.

— И отъ него тоже, — сказалъ отецъ Арсеній. — Что за дружба у христіанскаго юноши со врагомъ своей вры и націи! Они же и сквернъ всякихъ полны… И что ты выиграешь отъ этой дружбы?.. Когда бы еще какой сынъ паши или великаго бея онъ былъ. Интересъ бы былъ. А какой ты интересъ отъ Джемиля получишь?..

Я поклонился еще разъ священнику въ ноги, ршился повиноваться ему и цлую недлю избгалъ даже встрчи съ Аристидомъ вн школы и къ Джемилю не ходилъ. Я замтилъ, что посл этого и самые уроки, которые я выучивалъ и при прогулкахъ съ ними все-таки не дурно, гораздо больше стали меня занимать, когда все мое вниманіе устремилось на нихъ одни, и вслдъ за горькимъ раскаяніемъ на умиленную душу мою сошла нкая несказанно спокойная и сладкая благодать.

Я все вздыхалъ, но пріятно и утшительно, молился весело, учился прилежно и бодро и благословлялъ старика за его ко мн строгость.

Аристидъ и Джемиль, соскучившись безъ меня, пришли ко мн сами, но едва только они ступили на дворъ св. Марины, какъ отецъ Арсеній вышелъ съ палкой и началъ бить ею крпко Аристида. Аристидъ, какъ ни былъ дерзокъ и силенъ, но не осмлился поднять руку на стараго іерея и бороться съ нимъ, а только приговаривая: «Что ты, старче! Что ты съ ума сошелъ!..» уклонялся отъ его ударовъ и бжалъ со двора.

Онъ, впрочемъ, не казался ни разсерженнымъ, ни испуганнымъ и, убгая со двора, даже громко смялся, а за калиткой закричалъ: «юхга 48 ! попъ! юхга!..» и ушелъ. Джемиль, напротивъ того, былъ очень пораженъ и испуганъ; онъ широко раскрылъ глаза, сначала не зная, что длать, глядя на то, какъ старецъ преслдовалъ съ жезломъ своимъ Аристида, а потомъ, подобравъ полы своей длинной одежды, кинулся тоже бжать. Его отецъ Арсеній не тронулъ, вроятно, чтобы не имть непріятностей съ турками, и только молча погрозился ему, когда онъ, согнувшись, проскользнулъ мимо него въ калитку.

Я сначала смялся надъ бгствомъ моихъ пріятелей и надъ тріумфомъ отца Арсенія, который возвратился ко мн сіяющій отъ радости и твердилъ со смхомъ: «Вотъ я какъ! Вотъ я ихъ какъ!..».

Но потомъ, подумавъ, я сталъ очень опасаться, чтобъ Аристидъ и Джемиль гд-нибудь меня не побили или, по крайней мр, словами бы не оскорбили на базар или гд-нибудь еще при людяхъ не вздумали бы и мн кричать: «юхга! юхга!»

Однако ни увщанія и угрозы отца Арсенія, ни изгнаніе Аристида и Джемиля со двора св. Марины, ни даже собственное мое столь искреннее покаяніе не могли бы, вроятно, подйствовать на меня такъ, какъ подйствовало одно ужасное зрлище… Оно надолго отвратило меня отъ сообщества Аристида и Джемиля. Особенно отъ молодыхъ турчатъ я поклялся съ тхъ поръ удаляться и долго бгалъ отъ нихъ, какъ отъ страшной проказы.

Это было въ одинъ праздничный день. Я только что вышелъ посл литургіи съ нашего церковнаго двора и сталъ смотрть туда и сюда, раздумывая, куда бы лучше пойти и, по правд сказать, очень желалъ встртить какъ-нибудь нечаянно Аристида… Какъ вдругъ я увидалъ, что по ближней улиц кучками-кучками спшитъ куда-то народъ…

Наши греки и куцо-влахи, албанцы, евреи и турки, турчанки въ зеленыхъ одеждахъ своихъ, дти и даже иные взрослые бжали и прыгали по камнямъ, стараясь обогнать другихъ. Въ толп стоялъ гулъ отъ голосовъ.

Я самъ побжалъ туда, и не усплъ перейти нашу улицу, какъ почувствовалъ, что меня кто-то нагналъ и тронулъ сзади рукой. Я оглянулся и увидалъ Аристида…

Я очень обрадовался ему, и онъ, сверкая глазами, воскликнулъ:

— Идемъ, идемъ скоре, человка убивать будутъ. Турка будутъ рзать…

— Какъ рзать? Что такое?

Аристидъ разсказалъ мн поспшно, что это дло не очень новое и началось еще до моего прізда изъ Загоръ. Два молодыхъ турка, почти такіе же юноши, какъ мы съ нимъ, мсяцевъ пять тому назадъ поспорили и побранились между собой. Одинъ изъ нихъ ударилъ другого въ лицо; обиженный хотлъ постращать его карманнымъ ножомъ, но тотъ сдлалъ неосторожное движеніе, и ножъ вошелъ ему весь въ животъ. Судили ихъ по шаріату, и родные убитаго выкупа не взяли, а потребовали по старому закону «кровь за кровь». Аристидъ говорилъ еще, что отецъ убитаго — лавочникъ, который на базар продаетъ чернильницы, подсвчники и другія подобнаго рода вещи; отецъ же убійцы — писецъ хорошій. Онъ уже все узналъ и развдалъ. Онъ даже зналъ, что убійцу зовутъ Саидъ, а убитаго звали Мустафа.

Мы скоро добжали до конца города и увидали, что на пол за предмстьемъ Канлы-Чешме столпилось уже множество народа. Другіе догоняли насъ.

Съ Аристидомъ пробиться впередъ было недолго. Мы пробились, и я увидалъ… Ахъ! нтъ, никогда въ жизни я не забуду этого.

Кругомъ палача и его жертвы стоялъ отрядъ солдатъ; ружья ихъ были заряжены, и они безпрестанно отстраняли толпу прикладами; два офицера съ обнаженными саблями стояли молча и угрюмо и только изрдка взглядывали сурово туда и сюда.

Виновный Саидъ стоялъ посредин и горько плакалъ. Ему было не боле восемнадцати лтъ… На немъ были опрятныя новыя шальвары, и его пестрая ваточная курточка на ше и плечахъ была открыта и отвернута.

Палачомъ взялся быть за небольшую плату одинъ оборванный цыганъ-водовозъ, который на осл развозилъ по домамъ ключевую воду. Онъ былъ очень грязенъ, черенъ и оборванъ. На лиц его было написано безпокойство и печаль (онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ ножъ на человка); за старымъ поясомъ его былъ заткнутъ большой и дорогой ятаганъ, который онъ досталъ гд-то, говорятъ, нарочно по этому случаю, и еще другой ножъ поменьше.

Въ кругу же, около офицеровъ, стояли и родные убитаго: отецъ, пожилой турокъ-лавочникъ, въ полосатомъ халат и феск, полный, румяный и сдой, и дв турчанки, — одна была жена его, а другая сестра — тетка убитому юнош.

Отецъ былъ спокоенъ и печаленъ; об женщины кричали…

Но могу ли я изобразить теб врно, какъ это все вдругъ мн представилось… Все предстало вдругъ: и палачъ оборванный и встревоженный, и отецъ задумчивый, и эти женщины, которыя кричали и махали руками въ страшномъ изступленіи… Только и слышно было: «Проклятый! проклятый!.. Нтъ! нтъ!.. Нельзя… Крови хочу… крови!..» Такъ кричали эти дв фуріи; длинные тонкіе носы ихъ выставлялись черезъ покрывало, которое не мшало видть ни худобы ихъ, ни глазъ, сверкающихъ огнемъ изступленной злобы. «Крови! крови!» твердили он себ. Тетка казалась еще изступленне матери. Она начинала крикъ, а мать вторила ей.

Офицеръ сказалъ имъ: «Постойте! дайте сказать слово человку!» Изъ толпы впустили въ кругъ дядю убійцы. (Отецъ его заболлъ отъ горя, и братъ пришелъ на мсто казни, чтобъ еще разъ попытать счастья воспользоваться льготой выкупа денежнаго, которую разршалъ убійц законъ.)

Онъ былъ одтъ въ сюртукъ и феску, худощавъ и не старъ еще. Лицо его было желтое отъ ужаса и горя… И руки и ноги его дрожали… Войдя въ кругъ, онъ поспшно кинулся къ купцу, схватилъ полу его платья и воскликнулъ по-гречески:

— Эффенди! эффенди! Господинъ мой! Во имя Бога великаго… Согласитесь уступить… Ты отецъ и братъ мой тоже отецъ… Посмотри на него, онъ дитя… Двадцать тысячъ піастровъ!.. Двадцать тысячъ піастровъ, все, что у насъ есть… возьми!..

Мальчикъ также въ эту минуту бросился въ ноги купцу, и что онъ говорилъ, я разслышать за рыданіями его не могъ… Я слышалъ только, что онъ говорилъ: «нечаянно!»

Купецъ молчалъ; опустивъ голову на грудь и заложивъ руку за халатъ свой, онъ, казалось, былъ погруженъ въ глубокое раздумье.