Чтение онлайн

Но учитель, боясь оскорбить сына богача всемогущаго въ город и въ самой Порт, воскликнулъ, обращаясь къ Аристиду: «Замолчишь ли ты, негодяй, шутъ маскарадный!» и поднялъ на него книгу, которую держалъ въ рук. Боже мой! какъ сверкнули гордыя очи у моего Аристида!.. Онъ только пожалъ плечами, улыбнулся и сказалъ, приступая къ учителю: «Это ты меня-то, меня, учитель? Ты, море, не въ своемъ ум, вроятно!» Далъ ему разъ по книг, книга полетла изъ рукъ, а мой Аристидъ надлъ свою европейскую шляпу, загнулъ ее на бокъ и вышелъ съ тріумфомъ изъ школы.

Разсказалъ дома отцу; отецъ огорчился и, опасаясь, чтобъ онъ совсмъ здсь не излнился и не потерялъ головы, отправилъ его въ Корфу. Тогда еще были тамъ англичане; и былъ у нихъ одинъ дальній родственникъ англичанинъ, человкъ очень суровый и ученый. Къ нему отправилъ его отецъ.

Аристидъ, прощаясь со мной, говорилъ, пожимая плечами:

— Мн все равно!.. Что меня ржетъ?.. И тамъ и здсь одно и то же. Тамъ еще лучше. Тамъ Европа. Тамъ мн будутъ женщины и двушки сами изъ оконъ платками знаки длать. Она мн вотъ такъ, а я ей вотъ такъ тоже платкомъ… И сейчасъ понимаемъ другъ друга… Ты знаешь ли, какой я клефтъ? И какой злодй? Я такой злодй, какъ въ той псенк поется:

Вотъ я что, сынъ мой любезный ты, Одиссей!

И опять шляпу на бокъ; обнялъ меня, поцловалъ и ухалъ; а я остался, и мн сначала стало безъ него гораздо скучне.

Долго говорили въ город о казни Саида. Давно ничего подобнаго въ Янин не видали; законъ этотъ прилагался не часто, и не вс родные были такъ жестоки и требовательны, какъ мать и тетка убитаго Мустафа. Иные христіане, попроще или позле, восклицали: «Тмъ лучше! Пусть турки ржутся между собой. Съ нами они этого длать не могутъ такъ легко теперь… Державы не допустятъ… А за этотъ анаемскій родъ кто заступникъ? Разв одинъ Лесси, старичокъ». Другіе радовались, что консулы напишутъ своимъ правительствамъ объ этомъ происшествіи и во всхъ европейскихъ столицахъ будутъ знать, какіе ужасы длаются въ Турціи. Но были и такіе, которые вникали въ дло гораздо глубже и, качая головой и вздыхая, говорили печально: «Еще есть крпость духа у мусульманъ! Не правительство желало такой казни, а семья требовала приложенія закона во всей его древней строгости!.. Непріятно христіанину видть, что его враги еще такъ преданы своему суровому, кровавому закону! Увы намъ! увы!.. Мы здсь заняты нашими мелкими раздорами, въ Эллад министерство падаетъ за министерствомъ, а мусульмане все терпятъ, все переносятъ, мирятся молча со всми тягостями, и съ тми, которыя на нихъ налагаетъ правительство, пытающееся хоть для виду стать прогрессивными, и съ тми, которыхъ отъ нихъ требуетъ Коранъ».

Докторъ Коэвино, который многое понималъ такъ врно и тонко, даже и въ политик, хотя онъ ее и ненавидлъ (потому вроятно, что вс архонты, учителя и доктора наши на Восток много занимаются ею), судилъ объ этомъ дл именно такъ, какъ я сейчасъ сказалъ. Но онъ не вздыхалъ и не печалился, какъ другіе греки, согласные съ нимъ во взгляд, а восклицалъ почти радостно, на зло всмъ соотечественникамъ своимъ: «О! средніе вка! О! браво! Средніе вка! Ха-ха! ха-ха! Какая мрачная, величавая картина!.. Какая трагическая сила духа есть еще у этого племени и въ этой религіи! Деньги! 20.000 піастровъ!.. На что намъ деньги?.. Мы презираемъ ихъ, хотя мы и бдные!.. Мы жаждемъ крови!.. Мы мщенія хотимъ!.. О! что за возвышенный ужасъ!.. Архонтъ бы нашъ, учитель нашъ премудрый — не 20.000!.. О, о! Онъ 20 піастровъ взялъ бы съ радостью за умерщвленіе сына!»

Исаакидесъ, вчный революціонеръ, послалъ тотчасъ дв корреспонденціи объ этомъ въ Аины и въ Тріесть… Я читалъ ихъ (отецъ Арсеній доставалъ и запрещенныя въ Турціи газеты). Исаакидесъ постарался описать дло еще мрачне, чмъ оно было, но преднамренно оставляя кое-что въ туман… Напримръ Саидъ, вс это знали, разсерженный подставилъ товарищу ножъ: Исаакидесъ писалъ, что они играли и что ссоры вовсе не было. Онъ даже нарочно не называлъ казненнаго по имени, не говорилъ, что онъ турокъ, и выражался такъ: «одинъ несчастный юноша», «одно семейство…» Издали люди невнимательные или незнакомые съ турецкою жизнью могли думать, что казнили грека. Корреспонденціи кончались пламенными фразами о варварств, о равнодушіи Европы… О русской крови, безполезно пролитой подъ стнами Севастополя…

Консулы, вроятно, вс что-нибудь писали объ этомъ. На мст казни были почти вс драгоманы; я самъ мелькомъ видлъ ихъ форменныя фуражки; одинъ Бостанджи-Оглу не усплъ побывать и не узналъ даже ничего объ этомъ во-время. Г. Бакевъ былъ очень разгнванъ на него за это упущеніе, и онъ былъ правъ; вс замтили, что изъ русскаго консульства не было на мст казни ни чиновника, ни даже кавасса. Маноли-кавассъ, всегдашній мой покровитель и другъ, тотчасъ же вспомнилъ обо мн (онъ какъ-то уже усплъ узнать — всезнающій! — что я тамъ былъ) и предложилъ г. Бакеву мои услуги. Г. Бакевъ былъ очень радъ, и вечеромъ въ самый день казни Саида за мной прислали, посадили въ канцелярію и заставили все разсказать, что я видлъ, безъ прибавленія и утайки. Я разсказалъ. Г. Бакевъ сказалъ мн довольно холодно: «Merci»; а Бостанджи-Оглу тутъ же замтилъ: «Не хорошо, что ученикъ гимназіи и совсмъ посторонній мальчикъ исполняетъ вашъ долгъ!»

Бдный Московъ-Яуды потупилъ очи и краснлъ, извиняясь и называя г. Бакева даже «господинъ консулъ», а не г. Бакевъ.

Воля ли Божья была на то, или такое особое стеченіе обстоятельствъ, только отецъ мой и я, мы во всемъ и везд стояли на пути этому очень свдущему въ языкахъ и трудолюбивому, но все-таки неспособному, ничтожному и даже нсколько низкому молодому человку! Со временемъ эти отношенія приняли характеръ настоящей ненависти и явной борьбы, которая кончилась для меня полнымъ торжествомъ.

Меня, ученика неопытнаго и застнчиваго, какая-то незримая, но сильная волна житейскаго теченія приподнимала и какъ бы приносила къ порогу русскихъ и къ русскому консульству. Еще до возвращенія отца моего и г. Благова какъ будто мн чувствовалось, что я уже теперь не просто райя беззащитный, а сынъ русскаго драгомана, который въ Порт можетъ сдлать при случа больше самого консула, и воспоминаніе объ этомъ часто, какъ богу Гермесу, окрыляло мн ноги и хоть на минуту, но приподнимало меня отъ земли смлостью и гордостью. Оставаясь все эллиномъ, я почти русскій теперь!.. Никто меня не обидитъ!.. Какъ это прекрасно и утшительно! думалъ я… Я сказалъ: «какая-то незримая волна житейскаго теченія»… Да! Это было до такой степени справедливо, что я самъ, почти и не замчая того, еще тогда, почти ребенкомъ, началъ длать дла… и въ митрополіи, и въ консульствахъ, и въ самой Порт… высокой и страшной Порт… И показалось мн очень скоро многое не такъ уже высоко и не черезъ силу страшно!

Первое дло мое, и сразу въ самой Порт, было вотъ какое: нужно было защитить отъ неистовой Гайдуши доктора Коэвино, и я защитилъ его… Ты дивишься? Слушай, и ты увидишь, что это сдлалось все просто и легко.

Былъ въ Янин у насъ еще другой докторъ (докторовъ у насъ хорошихъ и обученныхъ въ Европ много), по фамиліи Арванитаки. Онъ былъ уже старъ и женатъ давно на гречанк съ одного изъ дальнихъ острововъ…

Ты, какъ житель Эллады, самъ лучше меня, я думаю, знаешь, какъ много на островахъ красивыхъ женщинъ; я же скажу теб, что он гораздо оживленне и чувствительне нашихъ янинскихъ дамъ и двицъ.

Г-жа Арванитаки хотя въ то время была уже не очень молода, но еще красива, разговорчива, бойка и, какъ слышно, иногда тяготилась однообразною, тихою жизнью нашего города. Я видлъ самъ поздне не разъ, какъ она смло и много разговаривала съ Благовымъ и другими консулами, тогда какъ наши янинскія дамы, надо правду сказать, обыкновенно ограничивались во время визитовъ и при встрчахъ съ иностранцами разспросами о здоровь и погод или замчаніями о томъ, что «здсь Турція, варварство»; что «здсь прізжему изъ Европы должно показаться все нехорошо». Вс говорили почти одно и то же и очень мало разница была въ томъ, что мадамъ Бакыръ-Алмазъ говорила степенно и тихимъ голосомъ; мадамъ Несториди говорила нжно, склоняя головку на сторону, какъ милый анемонъ, а мадамъ такая-то кричала пронзительно и на весь домъ: «Туречина! Туречина! Господинъ консулъ! Туречина! Дороги у насъ дурныя, несчастныя, непроздныя…»

Вотъ и вся разница.

Мадамъ Арванитаки хотя и прожила уже около десяти лтъ въ Янин и одвалась по-янински въ очень широкое и короткое платье на огромномъ кринолин, изъ-подъ котораго были видны изрдка цвтныя турецкія шальвары, хотя носила расшитый цвтной, узенькій платочекъ, прикрпленный лишь на одной сторон головы, но и взглядъ ея былъ пламенный, и походка иная, и рчь, какъ сказать, гораздо боле смлая и занимательная, чмъ у другихъ дамъ.

Даже одна пустая вещь… У насъ есть одинъ обычай: когда на вопросъ о здоров знакомый отвтитъ, что онъ самъ нездоровъ, или жена его, или сынъ, или кто-нибудь близкій, то приличіе требуетъ сказать непремнно: «Мн это очень непріятно…» Нельзя воскликнуть: «Ахъ! Что такое? Что у васъ?.. Какое горе!.. Боже!..» Это можно, но посл, а прежде сказать надо: «мн это непріятно», хотя бы и небрежно, и улыбаясь, и холодно, изображая на лиц своемъ «что мн, братъ, до тебя за дло!» Но сказать нужно… Оно какъ-то само и не подумавъ говорится. И точно, вс янинскія дамы, всхъ классовъ общества, и богатыя, и бдныя, и безграмотныя, и въ лучшей школ обученныя говорятъ это привтствіе точно такимъ же тономъ, какимъ бы он сказали вамъ: «сегодня вторникъ, а не среда!» Только одна мадамъ Арванитаки умла придать сожалнію своему въ подобныхъ случаяхъ какую-то живую и пріятную театральность: «Боже мой! Ваша жена? Ваша жена нездорова? Почему? Чмъ? Какъ мн это непріятно! Какъ мн жаль… Поврьте! Такая молодая, милая!.. Еще недавно она какъ юный ангелъ шла по улиц!.. Что съ ней! Что съ ней!» И человку пріятно было слышать эти восклицанія даже и тогда, когда онъ могъ сомнваться въ ихъ искренности.