Чтение онлайн

Полковник прекрасно понимал, что японский проект вызовет негативную реакцию в Соединенных Штатах, и решил провернуть хитрую комбинацию. Хауз сам набросал пару строк о всеобщем равенстве, которые можно было бы внести в Устав, и на следующий день показал их Артуру Бальфуру, предложив последнему выступить с японской инициативой. Хауз понимал, что английский министр откажется, но расчет делался на то, что британская делегация успеет подготовиться и дать аргументированный отпор. Как и следовало ожидать, Бальфур отнесся к самой идее весьма скептически. В личном качестве он готов был поддержать японцев, но сразу предупредил, что «Хьюз не одобрит ничего подобного для Австралии», а «жители вашей Калифорнии противятся даже ограниченной иммиграции» 70. 13 февраля, на одном из последних перед месячным перерывом заседаний, Тин-да сам озвучил японское предложение. Как он сообщил перед этим Хаузу, даже если предложение не будет принято, «оно послужит объяснением японскому народу» того, что происходит 71. Естественно, предложение о равенстве рас по настоянию Австралии было заблокировано Британской империей. Теперь Хауз мог на какое-то время облегченно вздохнуть. «Потребовалась большая изобретательность, чтобы переложить этот груз со своих плеч на британские, — записал полковник в дневнике, — но к счастью, все прошло удачно» 72. Чуть позже Хауз получил ответ от бывшего госсекретаря и сенатора Соединенных Штатов Элиу Рута, которому он переслал для ознакомления японский проект. Ответ лауреата Нобелевской премии мира лишний раз подтвердил предусмотрительность Хауза. «Не допустите этого, — написал Рут, — это породит проблемы. В любом случае... с расовой статьей вам нечего делать в Сенате. А народ? На тихоокеанском побережье, во всяком случае, люди решат, что за всем этим кроется план неограниченной желтой иммиграции» 73. Так или иначе, но в предварительный проект Устава Лиги Наций, с которым президент Вильсон отправился в середине февраля в Америку, чтобы добиться одобрения сенаторов, предложение японцев не вошло. Но они не сдавались.

Последнюю серьезную попытку добиться своего японская делегация предприняла на пленарном заседании 11 апреля, но у нее опять ничего не получилось. Напрасно барон Макино взывал к пониманию делегатов конференции, объясняя им, что японское предложение является «попыткой отрегулировать поведение наций и народов по отношению друг к другу в соответствии с высшими моральными стандартами, достигнутыми в прошлом». Ему никто не возражал. Но выступивший вслед за Макино Роберт Сесил сразу же дал всем понять, что британцы не поддержат японское предложение. И не потому, что оно плохое или неправильное. А потому, что в нем просто нет смысла. Нельзя упомянуть в преамбуле к Уставу обо всем сразу. Там нет и слов о равенстве религий, положении женщин и многих других важных вещах. Японцам не следует волноваться. Ведь Япония будет иметь постоянного представителя в исполнительном совете Лиги, а значит, займет равное положение с другими великими державами. Другой японский делегат, виконт Тинда, попробовал было объяснить, что упоминание о «равенстве рас» чрезвычайно важно для общественного мнения в его стране и что отклонение этого принципа приведет к непопулярности новой организации в Японии. Многие японцы, объяснял Тинда, считают, что их стране вообще не следует участвовать в Лиге Наций, если предлагаемый принцип будет проигнорирован. Большинство делегатов поддержали японцев и даже проголосовали за внесение слов о «равенстве рас» в преамбулу Устава (11 из 17 присутствовавших). Но и это не помогло. Как заявил президент Вильсон, подобные решения должны приниматься единогласно, чего не произошло 74. «Это была настоящая битва, с начала и до конца, — записал на следующий день в дневнике полковник Хауз, — и поскольку мы победили, я лег спать... вполне довольный» 75.

Действительно, японцы не смогли добиться упоминания о «равенстве рас». Но англосаксонская «победа», о которой говорил Хауз, оказалась эфемерной. Собственно говоря, о борьбе японцев за «равенство рас» (они, кстати, относили этот принцип исключительно к себе, считая тех же корейцев или жителей тихоокеанских островов примитивными людьми низшего сорта) можно было и не писать столь подробно, если бы не последствия случившегося. Чтобы предотвратить бойкот японцами Лиги Наций, Вильсон вынужден был в конфиденциальном соглашении пойти им на уступки в Китае 76. Американцы согласились на передачу Японии бывших германских владений в провинции Шаньдун, хотя это и противоречило принципу самоопределения наций, содержавшемуся в «Четырнадцати пунктах». Деваться Вильсону было некуда. Макино снова грозился покинуть конференцию и не подписывать уставные документы Лиги Наций. «Если не присоединится Италия и Япония уедет домой, то что останется от Лиги Наций?» — объяснял свою уступчивость президент 77. Вильсон предпочел сделать вид, что Китай сам виноват, поскольку подписал во время войны секретный договор переуступки Шаньдуна Японии. В этом его поддержал и Ллойд Джордж. «Мы не можем относиться к договорам, как к клочкам бумаги, которые можно отбросить, когда в них больше нет нужды», — совершенно не к месту вспомнил британский премьер печально известную фразу Бетмана-Гольвега 78. Германский канцлер, правда, говорил в 1914 году об открытых и международно признанных гарантиях нейтралитета Бельгии, а секретное соглашение с Японией Китай подписал под нажимом, и на конференции рассчитывал получить свои территории обратно. С юридической точки зрения был, кстати, еще один момент, делавший сомнительной всю японскую трактовку о переуступке германских прав. Когда в 1917 году Китай присоединился к Союзникам и объявил войну Германии, он аннулировал все предыдущие германо-китайские договоренности. А значит, и переуступать стало нечего.

Интересно, что решение Вильсона не поддержали даже члены американской делегации (кроме Хауза, естественно 79). Генерал Блисс написал в этой связи согласованное с Лансингом и Уайтом большое и аргументированное письмо своему президенту. В нем Блисс предупреждал Вильсона: «Если мы поддержим японское требование, мы оставим китайскую демократию под гнетом пруссифицированного японского милитаризма. Мы сами взращиваем зубы дракону» 80. А госсекретарь Лансинг записал в дневнике: «Мы отдали Китай ненасытной Японии. Демократическая территория передана автократическому правительству. Президент уступил Японии все, и даже больше того, на что она могла рассчитывать» 81. Но президент слишком крепко связал свое имя с успехом в создании Лиги Наций и ради нее готов был жертвовать собственными принципами. В случае с Японией Вильсон сделал это дважды. Первый раз, когда отказался поддержать принцип «равенства рас», испугавшись реакции в Соединенных Штатах. А второй — когда отказался от принципа самоопределения наций ради японской подписи под договором. Своим последним решением Вильсон фактически дал зеленый свет японской экспансии со всеми вытекающими отсюда последствиями. И хотя Шаньдун под нажимом американцев был все-таки возвращен китайцам в 1922 году, экспансия Японии в Китае продолжилась и сыграла не последнюю роль в нагнетании международной напряженности накануне Второй мировой войны. Не помогла и Лига Наций, доверие к которой в Японии оказалось изначально подорвано. Наконец, проигрыш в вопросе о «равенстве рас» пагубно сказался на позициях японских либералов, которые делали ставку на Лигу Наций. После мирной конференции их влияние в стране стало быстро падать, открывая дорогу к власти японской военщине.

Вообще на конференции сталкивалось так много противоположных интересов, высказывались настолько разные взгляды, что удовлетворить всех было просто невозможно. Особенно это касалось вопросов территориальных изменений и определения границ между государствами. Пример Фиуме был не единственным. Полковник Хауз признавался, что «создавать новые границы, значит всегда создавать новые осложнения», а английский дипломат Гарольд Николсон отмечал, что «новые границы Европы вызывали сильное негодование на местах и большие неудобства» 82. На многих землях исторически проживали разные народы, и передать их территории одному государству, не вызвав недовольства и протестов других, не получалось. Приходилось резать по живому. Привлекательная идея создания национальных государств, с которой Вильсон прибыл в Париж, на деле оказалась нереализуемой. Особенно ожесточенные баталии разворачивались вокруг территориальных изменений в Центральной и Восточной Европе, где на осколках рухнувших империй разные народы создавали свои государства. Для этих территорий война отнюдь не закончилась Компьенским перемирием. Она продолжалась. Правда, теперь вместо одной, мировой войны, народы, кроившие карту Европы, вели много местных, кровавых войн друг против друга. Они, вспоминал Ллойд Джордж, «готовы были перегрызть друг другу глотку в погоне за лучшими кусками наследства умерших империй» 83.

Сама процедура установления новых границ выглядела следующим образом 84. Первичные слушания проходили в кабинете министра иностранных дел Франции Стефана Пишона на Кэ д’Орсе. За огромным имперским столом министра, в комнате, устланной жемчужного цвета с красными розами ковром и украшенной старинными гобеленами, лицом к большим, в пол, окнам, выходившим в тихий сад министерства, восседали члены Совета десяти. В центре стола председательствовал Жорж Клемансо. Его руки в привычных серых перчатках (Клемансо не снимал их на публике, так как страдал экземой) были сложены на столе. С усталым видом он слушал сменявших друг друга просителей, рассказывавших мирному ареопагу о необходимых для их народов чужих территориях. С языка Клемансо всегда готова была сорваться меткая острота, и он постоянно сдерживал себя, чтобы не обидеть представителей малых народов. По левую руку от премьера сидел хозяин кабинета, которого Клемансо, желая в очередной раз продемонстрировать, кто есть кто во Франции, иногда отсылал погулять или просил принести чего-нибудь. «Пишон? Кто такой Пишон? — спросил Клемансо как-то раз окружающих. — Ваш министр иностранных дел, — последовал ответ. — Ах да, совсем забыл, — ухмыльнулся Тигр» 85. Сам Пишон никогда не возмущался таким отношением. О его лени ходили легенды. Он уже не первый раз возглавлял Кэ д’Орсе и никогда не любил утруждать себя серьезной скрупулезной работой. Пишон мог надолго заболеть, отправиться отдыхать или на охоту, но даже в те дни, которые министр проводил на рабочем месте, у него не всегда хватало терпения дочитывать до конца донесения французских послов. По правую руку от Клемансо сидел президент Вильсон, вынужденный пребывать в постоянном внимании, поскольку именно к нему обращались почти все просители. Если и не напрямую, то взглядами при обосновании своих просьб. Рядом с президентом чаще всего располагался полковник Хауз. Далее сидели англичане, внешне представлявшие полную противоположность друг другу. Энергичный и напряженный Ллойд Джордж перебивал просителей и задавал им уйму вопросов. Он даже сидел на краешке стула и, казалось, готов был вскочить с него в любой момент. Бальфур, напротив, был расслаблен. Он как бы полулежал на своем стуле, откинувшись на его спинку и вытянув длинные ноги. Глаза его часто были закрыты, и тогда создавалось полное впечатление, будто он спит. Слева от Пишона, в конце стола с невозмутимым видом сидели два японца. По их непроницаемым лицам никогда нельзя было понять, о чем они думают и слушают ли просителей вообще. Наконец, на другой стороне стола, лицом к Клемансо и спиной к окнам, сидели итальянцы. Они редко говорили, не задавали лишних вопросов, но слушали внимательно. За спинами этих вершителей судеб мира пребывали всегда наготове многочисленные эксперты, референты и переводчики.

Представители малых народов доходили до центра стола и останавливались напротив Клемансо. Иногда они присаживались за общий стол, но некоторые продолжали стоять во время своего выступления. Среди просителей были такие известные политики, как румын Ион Брэтиану и чех Эдуард Бенеш, поляк Роман Дмовский и серб Никола Пашич, китаец Веллингтон Ку и многие другие. Они по-разному держались, неодинаково владели французским языком, но выступления всех их без исключения были пропитаны духом смирения и прошения. В начале работы конференции некоторые члены Совета десяти еще могли питать иллюзии, что им самим удастся быстро найти справедливые решения, но, по мере того как их вниманию предлагались все новые территории, о которых не все из присутствовавших даже слышали, становилось понятно, что для формирования каждой границы надо создавать отдельную комиссию экспертов. Такая комиссия должна была выслушать представителей малых государств и народов, изучить доводы противных сторон и рекомендовать Совету свое решение. Подобных комиссий в Париже было образовано множество. Тардье насчитал 58 комиссий, которые все вместе провели за время конференции 1646 заседаний 86. Их советы и заключения почти никогда не удовлетворяли всех заинтересованных. Так что в конечном итоге решение сложных и запутанных вопросов Союзники всегда находили исходя из собственных интересов и представлений.

А первая комиссия была создана 1 февраля 1919 года для рассмотрения румынских территориальных претензий. Румыния претендовала на многие, пограничные с ней земли, но главная претензия выдвигалась на венгерскую Трансильванию, где проживало много румын. Отношение Союзников к этому спору было неоднозначным. Румыния присоединилась к Антанте в августе 1916 года на условиях передачи ей больших территорий, главным образом венгерских, но уже в конце апреля 1918 года она подписала в Бухаресте сепаратный мир с противниками. К этому моменту две трети территории Румынии были оккупированы германо-австрийскими войсками. Затем Румыния сумела вовремя подсуетиться и снова объявила войну Германии 10 ноября 1918 года, то есть за день до подписания перемирия в Компьене. Повторно объявить войну Австро-Венгрии румыны не успели, так как Союзники подписали с ней перемирие еще 3 ноября. В Париже Румыния делала вид, что обещания Союзников по-прежнему должны оставаться в силе, тогда как Франция и Англия считали себя свободными от них. С другой стороны, Венгрия, как самостоятельное государство, не участвовала в войне. Она, конечно, была частью проигравшей Двуединой монархии, но в эту же монархию входили и Хорватия с Боснией, которые теперь были включены в состав созданной Югославии и рассматривались в Париже в качестве друзей.

Пример с Трансильванией оказался особенно трудноразрешимым, потому что вмешался никем не предусмотренный случай. К власти в Венгрии пришли коммунисты во главе с Белой Куном, и у Румынии усилился старый аргумент — защита Европы от проникновения большевизма. Пока державы в Париже занимались главными вопросами и ждали решения комиссии по румынским границам, румыны вместе с чехословаками вторглись в Венгрию и стали продвигаться к Будапешту. Возникла ситуация, показавшая, что власть парижских миротворцев имеет существенные ограничения. На раздававшиеся из Парижа грозные окрики в Румынии обращали мало внимания. Румыны заняли не только всю Трансильванию, но и часть других венгерских земель. Там они повсеместно грабили венгров и увозили к себе домой все мало-мальски ценное. Премьер-министр Ион Брэтиану действия своих войск оправдывал борьбой с коммунизмом, а королева Румынии Мария с очаровательной улыбкой объясняла американцам: «Можете называть это воровством или как вам еще заблагорассудится, но я считаю, что мы имеем полное право делать то, что мы делаем» 87. В итоге Венгрия вынуждена была уступить Трансильванию и подписать свой отдельный мирный договор с Союзниками в январе 1920 года. Ее признали проигравшей в войне стороной и отняли две трети довоенной территории. Более 3 миллионов венгров оказались гражданами иностранных государств, где к ним стала применяться политика жесткой ассимиляции. Не удивительно, что через пятнадцать лет Венгрия с готовностью поддержала реваншистский курс гитлеровской Германии.

Что же касается Румынии, то ее пример поистине уникален. В 1914-1915 годах Румыния долго выбирала, к какой из воюющих сторон ей присоединиться. В Бухаресте хотели получить Трансильванию и Бессарабию, но сделать это одновременно было невозможно. Трансильванию с готовностью обещала Антанта, а Бессарабию — Германия. В то время, вдохновленные успехами русских войск в Галиции, румыны остановили свой выбор на Антанте. Потом были дни военных катастроф, когда казалось, что речь будет идти о самом существовании румынской государственности. Но после большевистского переворота в России и поражения Германии в мировой войне все чудесным образом изменилось. Пользуясь царившей на юго-востоке Европы неразберихой и отсутствием у Союзников реальных рычагов воздействия, Румыния, еще недавно стоявшая на краю гибели, прибрала к рукам и Трансильванию, и Бессарабию, и Буковину, и Добруджу, и Банат, увеличив свою довоенную территорию более чем в два раза. Причем речь совсем не шла о создании румынского национального государства. В составе новой Румынии оказались миллионы жителей других национальностей — венгров, украинцев, молдаван, болгар, сербов, и все предшествовавшие Второй мировой войне годы происходила их искусственная румынизация.

Еще больше дискуссий и споров вызвал польский вопрос. Ни одна другая комиссия на конференции не собиралась так часто, как созданная для рассмотрения польских проблем. Все участники мирной конференции выступали за воссоздание независимого польского государства, но у них было разное мнение о том, каким этому государству быть. Англичане очень настороженно относились к идеям «Великой Польши» и не знали, чего ждать от поляков, которых Ллойд Джордж за постоянно создаваемые смуты и раздоры называл «ирландцами». «Польша снова вообразила себя безраздельной хозяйкой Центральной Европы, — писал он. — Принцип самоопределения не соответствовал ее домогательствам» 88. С британской стороны раздавались и еще более жесткие высказывания. Член военного кабинета Британии южноафриканец Ян Смэтс, например, полагал, что «Польша является историческим провалом и всегда будет оставаться таковым, а договором (о границах Польши. — И. Т.) мы пытаемся пересмотреть вердикт истории» 89. В любом случае англичанам совсем не хотелось создавать «Великую Польшу», а вместе с ней и новые очаги напряженности в Европе. Уже по самому поведению поляков на конференции многим было очевидно, что Польша будет постоянно конфликтовать со всеми своими соседями — Германией, Россией, Чехословакией и Украиной, если последняя, конечно, была бы тогда создана.