Чтение онлайн

Зато французам нужна была сильная Польша. Россия, их старый восточный союзник против Германии, погрузилась в хаос, и было неясно, какой она из него выберется. Франции нужны были новые восточные союзники, и на эту роль пробовались Польша, Чехословакия и Румыния. В идеальном варианте мог получиться целый антигерманский пояс, но Польша рассматривалась как основной потенциальный союзник. Клемансо не мог привести внятных аргументов в защиту непомерных требований, выдвигавшихся поляками, и оправдывал их полуторавековой давности разделами Польши, которые называл «величайшим преступлением в истории» 90. «Доводы» Клемансо находили полное понимание у французов, которые исторически питали к полякам особые, сентиментальные чувства. Во Франции помнили графиню Валевскую и маршала Понятовского, не забыли отряды поляков, храбро сражавшихся в 1870 году за Францию против Пруссии. Поэтому французы традиционно относились к полякам с особой теплотой. Хотя, надо сказать, что в какие-то моменты чрезмерные требования польских националистов раздражали даже Клемансо, и он готов был поддержать чехов при решении пограничных польско-чехословацких споров.

Соединенные Штаты, со своей стороны, занимали промежуточную позицию. Американцам было сложнее маневрировать, поскольку в основе их подхода лежали обещания, данные президентом Вильсоном в «Четырнадцати пунктах». Обещаний было три — восстановить польское государство, против чего никто не возражал, а также включить в него территории, населенные поляками, и обеспечить ему выход к морю. Второе и третье из этих обещаний вызывали конфликты и острые дебаты. Всему виной был принцип «самоопределения наций», лежавший в основе передела многих европейских границ. Вильсон ни за что не хотел от него отказываться и рассматривал его как свой личный вклад в историю политической и правовой мысли. Принцип «самоопределения» красиво звучал, но был явно непроработан. Даже сопровождавшие Вильсона американцы не могли понять, «имеет он в виду народ, отдельную территорию или небольшое сообщество? Без ясного установления единицы отсчета, — считал госсекретарь Лансинг, — которая могла бы быть использована на практике, применение этого принципа станет опасным для мира и стабильности» 91. Американский президент был далеко не первым, кто ввел в оборот принцип самоопределения. Более того, одновременно с Вильсоном тезис о «праве наций на самоопределение» активно эксплуатировал Ленин. Но Вильсон был первым политиком, полным решимости и, главное, имевшим реальные возможности применить этот принцип на практике в масштабах всего Старого Света. Хотя даже в американской делегации были люди, которые накануне конференции сильно сомневались в его приемлемости. «Чем больше я размышляю о провозглашенном Президентом праве на “самоопределение”, — записал в дневнике тот же Лансинг, — тем сильнее убеждаюсь, что в сознании отдельных народов подобные идеи таят опасность. Они станут основой неисполнимых требований на мирной конференции и создадут проблемы во многих землях... В этом тезисе просто заложен динамит. Он породит надежды, которым не суждено сбыться. Боюсь, что это будет стоить тысячи жизней. В конечном итоге сама идея будет дискредитирована и названа мечтой идеалиста, который не смог осознать ее опасности до тех пор, пока не стало слишком поздно, чтобы остановить тех, кто попытался воплотить этот принцип силой» 92. Госсекретарь как в воду глядел. Он ошибся лишь в порядке цифр. «Самоопределение» обернулось тысячами жизней уже во время конференции. А впоследствии счет пошел на миллионы.

На конференции «мирный триумвират» никак не мог решить, на каком варианте польского государства следует остановиться. Получалось либо так, что в новом государстве будут жить миллионы граждан непольского происхождения, либо миллионы поляков останутся вне границ Польши. Победил первый вариант, и это имело для Европы печальные последствия. Много копий было сломано вокруг получения Польшей обещанного Вильсоном участка морского побережья. В первоначальном проекте, подготовленном для конференции комиссией по польскому вопросу, которую возглавлял опытнейший французский дипломат, бывший посол в кайзеровской Германии Жюль Камбон, предусматривалось, что в польский коридор войдет не только участок побережья Балтийского моря, но и единственный портовый город в этом месте — Данциг (современный польский Гданьск). Уже сама идея этого «коридора» вызывала большие опасения за мирное будущее, поскольку новые польские земли разделяли Германию на две части, превращая Восточную Пруссию в эксклав. На опасность такого решения обращали внимание англичане 93. Ллойд Джордж откровенно объяснял лорду Ридделлу, что нельзя «передавать 2 миллиона немцев под власть поляков, которые находятся ниже уровнем в том, что касается опыта и способности к управлению. Мы не хотим создания новых Эльзаса и Лотарингии», — заключал он 94. Еще откровеннее британский премьер высказывался в кругу близких, возвращаясь в свои апартаменты вечером, после длительных дискуссий о границах будущего польского государства. «Д(эвид) категорически против “коридорной” системы, по которой большой кусок Германии, где проживают 3 миллиона немцев (точных подсчетов никто не делал, и эксперты называли разные цифры, обычно в пределах 2-3 миллионов. — И. Т.) отрезается и передается полякам, — записала в дневнике 25 марта мисс Стивенсон. — Д(эвид) считает, что это означает просто еще одну войну. Французы в ярости от того, что он противостоит этой идее» 95. Об этом же постоянно твердили и сами немцы. Князь Лихновский, бывший посол кайзеровской Германии в Лондоне и один из страстных противников развязывания мировой войны, говорил во время мирной конференции, что «Германия не хочет сражаться снова, если только ее не лишат возможности мирно существовать и развиваться. Я имею в виду, — объяснял Лихновский, — если у нее не заберут, например, территории, необходимые ей для восстановления, такие как восточные провинции» 96. Ему вторил и Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, германский министр иностранных дел в новом правительстве социалистов: «Сейчас в Германии нет реваншистских настроений, — заявлял он. — Но если Антанта, и особенно Франция, продолжат политику, к которой они склоняются все больше, мысль о реванше возникнет снова и уже никогда не умрет» 97. В Париже впору было прислушаться к этим словам.

Ко всему прочему, население Данцига было на 90 % немецким, и его протесты начались еще во время работы конференции. Правда, сельское население территории, примыкающей к Данцигу, было в целом преобладающе польским, но встречались и районы компактного проживания немцев. В общем, было сразу ясно, что польский коридор рано или поздно станет угрозой европейскому миру, а немцы не захотят жить в польском государстве. Но победила точка зрения Вильсона и Клемансо. Один из американских экспертов, профессор Гарварда Роберт Лорд объяснил логику принятого решения просто — интересы 2 миллионов немцев в Восточной Пруссии, оказавшихся отрезанными от остальной Германии, были несопоставимы с интересами 25 миллионов поляков, которым требовался выход к морю 98. Во время конференции англичане попробовали уменьшить возникшую напряженность и предложили провести в двух местах с преобладающим немецким (Мариенвердер) или польским лютеранским (Алленштейн) населением плебисциты (позже к ним добавился и третий плебисцит в Верхней Силезии), а Данциг сделать вольным городом под эгидой Лиги Наций. Плебисциты подтвердили существовавшие сомнения — немцы и поляки-лютеране не захотели жить в Польше. Но даже без этих районов и без Данцига во вновь созданном польском государстве оказалось миллион немцев, а всего Германия вынуждена была уступить Польше почти 45 тысяч квадратных километров, территорию, в три раза превышавшую аннексированные в 1871 году у Франции Эльзас и Лотарингию 99. Всего же Германия потеряла почти 68 тысяч квадратных километров территории с общим населением 5,5 миллионов человек. Эти земли отошли Польше, Франции, Дании, Литве, Бельгии, Чехословакии, а также вольному городу Данцигу. Французы могли быть довольны. Как в 1871 году бисмарковская Германия поставила цель низвести Францию до уровня второстепенной державы, так в 1919 году французы задумали проделать с Германией то же самое. Собственная история ничему их не научила. Справедливости ради следует сказать, что Польшу, как и другие вновь образованные государства, которым передавались территории со смешанным населением, обязали подписать договора о соблюдении прав нацменьшинств (The Minority Treaties), а Клемансо в специальном послании от лица конференции предупредил нового польского премьер-министра, всемирно известного пианиста Игнация Падеревского, что «будущее Польши в огромной степени зависит от безопасного обладания (переданными ей) территориями» 100. Контроль над соблюдением прав нацменьшинств Союзники собирались возложить на Лигу Наций, но многие эксперты понимали, что все будет зависеть от того, насколько сильной будет эта организация 101.

К концу работы конференции количество европейских государств, недовольных результатами перекройки границ, превышало число тех, кто был ими удовлетворен. Практически все решения, принятые Советами четырех, пяти или десяти на основе принципа «самоопределения наций», несли в себе семена раздора. Одни страны считали, что им досталось далеко не все из того, на что они имели «право» претендовать. Другие, наоборот, были убеждены, что их без всяких на то оснований лишили законно принадлежавших им земель. Конечно, основное недовольство высказывали проигравшие войну страны. Победители не считали нужным особенно с ними церемониться. Многолетний министр иностранных дел Великобритании Эдуард Грей, узнав, как идут дела в Париже, признался одному из друзей: «Я рад, что меня там нет. Они делят добычу» 102. Хотя и среди тех, кто причислял себя к победителям, были недовольные. Но главную опасность для будущего Европы, безусловно, несли в себе изъятия территорий у поверженной Германии.

Если на Востоке границы Германии терзали нации, получившие от победителей право создания собственных государств, то на Западе территорию поверженной империи пытались уменьшить, главным образом, французы. На Востоке основной задачей было определение границ вновь возникших стран, и немецкие территории подпадали под отчуждение на основании трактовки Союзниками принципа «самоопределения наций». На Западе, за исключением Эльзаса и Лотарингии, речь шла о землях, населенных собственно немцами. Хотя даже с бывшими французскими провинциями все было не так однозначно. За годы пребывания в составе Германии число немцев, проживавших в Эльзасе и Лотарингии, выросло с 70 до 300 тысяч человек, что составляло около 16 % всего населения. В главных городах, Страсбурге и Меце, число немцев было еще больше (свыше 40 и 50%, соответственно) 103. Это — современные французские цифры, от которых сильно отличаются германские данные последней предвоенной переписи, прошедшей в 1910 году. Согласно им, накануне войны в Эльзасе-Лотарингии проживали 1 634 260 (87,2 %) не-мецкоговорящих жителей против 204 262 (10,9%) франкоговорящих 104. Расхождение в цифрах можно объяснить тем, что многие жители этих территорий считали себя не немцами или французами, а эльзасцами и лотарингцами, для которых за годы нахождения в составе Германии немецкий язык стал родным. Кроме того, значительную часть жителей составляли смешанные франко-германские семьи. Эльзасцы и лотарингцы имели своих депутатов в рейхстаге, служили в германской армии, принимали участие в боях с Францией. Многим из них не хотелось менять гражданство, и новый министр иностранных дел Германской республики Брокдорф-Ранцау имел основания полагать, что плебисцит в Эльзасе-Лотарингии «был бы интересен» 105.

Однако в других местах на западе Германии — на левом берегу Рейна и в Сааре, которые французы также хотели изъять, ситуация была совершенно иной. Это были территории с абсолютным историческим преобладанием немецкого населения. Вокруг них между Союзниками разразились нешуточные баталии. Французы настойчиво требовали, чтобы германский левый берег Рейна на всем протяжении от Кёльна до Майнца стал либо французским (Фош), либо нейтральным, самостоятельным государством (Клемансо). В любом случае, даже если в этом месте «политическая граница Франции и оставалась бы такой же, что и раньше, то экономическая и военная границы должны были быть выдвинуты к Рейну» 106. И в том и в другом варианте предусматривалась оккупация левобережья союзными войсками. «Рейн был преградой, — считал маршал Фош, — под прикрытием которой Германия могла бы поставить под сомнение победы наших армий, восстановить свои силы и оспаривать условия мира» 107. Поэтому маршал настаивал, что Рейн должен стать «западной военной границей для германских народов» и Германия должна «лишиться территориального суверенитета на левом берегу этой реки» 108. Идею установления франко-германской границы по Рейну французы вынашивали уже давно, и на Петроградской конференции Антанты в январе-феврале 1917 года смогли даже втайне от англичан заручиться поддержкой царя в этом вопросе 109. К середине декабря 1918 года левый берег Рейна, мосты через реку и намеченные соглашением о перемирии анклавы на правом берегу были заняты войсками Союзников. Изначально Фош не исключал, что немецкие территории левого берега Рейна должны отойти Франции. Клемансо в целом разделял точку зрения своего главнокомандующего, но, видя ее полное неприятие Англией и США, соглашался на создание «буферного государства». В записке, подготовленной для Союзников накануне конференции французским правительством, Клемансо обозначил три пункта своей политики в данном вопросе: «1) Никаких германских вооруженных сил на левом берегу Рейна и установление по Рейну западной границы Германии; 2) оккупация мостов через Рейн межсоюзнической вооруженной силой; 3) никакой аннексии» 110. То есть речь шла о создании независимого Рейнского государства, которое должно было оставаться под контролем Франции. Последний пункт, по замыслу Клемансо, служил бы оправданием французского плана в глазах англосаксонского общественного мнения.

Во время мирной конференции идейным вдохновителем плана отторжения в том или ином виде западного берега Рейна от Германии был, безусловно, французский премьер, хотя сама идея находила поддержку практически всех французских политиков. Но там, где Фош или Пуанкаре, как правило, шли напролом, раз за разом твердя исключительно о безопасности Франции, Клемансо действовал более изощренно. Тигр пытался добиться своего двумя способами. С одной стороны, он, как и другие французские политики, при любом удобном случае повторял, что Рейнланд должен стать независимым. Этим Клемансо как бы приучал своих собеседников к неотвратимости подобного решения. Когда ему возражали, Клемансо слушал, но тут же повторял свою мысль, начиная все сначала. Так происходило день за днем в течение всей конференции. Но кроме этого Тигр всячески содействовал сепаратистским настроениям в самом Рейнланде, где французы помогали создавать местное движение за отделение от Германии. Воспоминания Клемансо по этому поводу изобилуют таким большим количеством мелких деталей и цитатами из никому не известных прирейнских газет, что складывается впечатление, будто сам он всей этой кампанией и дирижировал. Не случайно Союзники подозревали Клемансо в двойной игре еще во время конференции 111. Ллойд Джордж, правда, склонен был видеть в сепаратизме рейнских немцев скорее результат закулисной деятельности Пуанкаре и Фоша 112. Но Клемансо в любом случае способствовал сепаратистским настроениям и, как мог, использовал их на переговорах в Париже. Так или иначе, но, по замыслу организаторов кампании в Рейнланде, со стороны все должно было выглядеть, будто независимость является не только гарантией безопасности Франции, но и требованием самих прирейнских немцев.

Первые митинги с призывами об отделении прошли еще в начале декабря 1918 года в Кёльне. «Да здравствует независимость Рейнланда!»- — с такими лозунгами немногочисленные группы жителей Кёльна, Майнца и других рейнских городов выходили на улицы. Организаторов этого движения пугала революция, которая при сохранении в составе Германии неминуемо грозила перекинуться и в их относительно спокойные земли. К тому же французы ловко распускали слухи о том, что независимый Рейн-ланд будет иметь преимущества перед остальной Германией в вопросах репараций. Для того чтобы движение за выход немцев из Германии не выглядело совсем уж фальшиво, для него были придуманы даже особые лозунги. «1. Мы хотим сами определять свою судьбу, — говорилось в одном из воззваний сепаратистов. 2. Мы немцы и желаем остаться в германской системе. 3. Мы против уступок территории западного Рейнланда» 113. Этим и сепаратисты, и стоявшие за их спинами французы пытались соблюсти все правила политического приличия. Они требовали распространить на себя «право на самоопределение», заявляли, что хотят независимости (некоторые предлагали более мягкую автономию), но в германской системе ценностей, и, наконец, как истинные патриоты, были против уступок немецкой территории, которая, при удаче всего проекта с отделением от Германии (или автономией), была французам не нужна. Интересно, что одним из лидеров движения за обособление Рейнланда был Конрад Аденауэр, будущий многолетний канцлер ФРГ, а в то время — бургомистр Кёльна.

Наиболее последовательно против французских планов на протяжении всей конференции выступал Ллойд Джордж. Он сразу определил нестыковку французской позиции с идеей создания Лиги Наций, поскольку французы видели «выход не в том, чтобы установить дружеские отношения с этой новой республикой по ту сторону Рейна (то есть с Германией. — И. Т.), а в том, чтобы сделать Рейн военным барьером» против Германии 114. Там, где англичане видели опасность создания новых Эльзаса и Лотарингии в сердце Европы, французы, запуганные в предыдущие десятилетия своим восточным соседом, не хотели замечать ничего, кроме гарантий собственной безопасности. Эта мысль оставалась лейтмотивом многочисленных меморандумов, предложений и заявлений французов на мирной конференции. «Америка — далеко и защищена океаном, — постоянно жаловался Клемансо. — Англия оказалась недосягаемой даже для Наполеона. Вы, как одни, так и другие, под надежной защитой. У нас такой защиты нет... Но мы хотим для себя безопасности» 115. В конце концов постоянные стенания и претензии Клемансо надоели Ллойд Джорджу, и он в 20-х числах марта уединился на несколько дней с группой советников в Фонтенбло, где подготовил свой знаменитый меморандум. Отторжение германских земель как на Западе, так и на Востоке (Польша) Ллойд Джордж назвал «миром на тридцать лет». Если со временем, предупредил он французов, Германия «почувствует, что с ней обошлись несправедливо при заключении мира в 1919 году, она найдет средства отомстить своим победителям» 116. На Клемансо меморандум Ллойд Джорджа не произвел никакого впечатления. Французский премьер по-прежнему продолжал гнуть свою линию на отчуждение германских земель и превращение Германии во второразрядную державу. А ведь Ллойд Джордж как в воду глядел, и ошибся всего на десять лет.

А что же американцы? Ведь требования французов не только в очередной раз ставили под сомнение универсальность принципа «самоопределения наций», но и подрывали доверие к любимому детищу президента Вильсона — Лиге Наций. Как и англичане, американцы совершенно не хотели создавать в центре Европы новые Эльзас и Лотарингию. Вильсон несколько раз пытался убедить Клемансо, что статья 10 Устава Лиги Наций, в которой говорилось, что «члены Лиги обязуются уважать и сохранять территориальную целостность и существующую политическую независимость всех членов Лиги против всякого внешнего вторжения, а в случае нападения или его угрозы Совет примет меры к обеспечению выполнения этого обязательства», должна стать надежной защитой для Франции. Клемансо это не убеждало. Он, как уже говорилось, не очень верил в эффективность Лиги Наций и предпочитал прямые гарантии. В конце концов Вильсон сдался. Президент одобрил компромиссное предложение Хауза об отдельных гарантиях безопасности, которые США и Англия предоставляли Франции в случае нападения Германии в будущем. Речь фактически шла о создании военного союза между тремя странами. Американцы, правда, предложили оформить два отдельных договора о гарантиях — между Францией и США, а также Францией и Англией. Это позволяло им говорить о гарантиях, а не о тройственном союзе. Но сути это не меняло. Оба — Хауз и Вильсон — прекрасно понимали, что с одобрением такого союза возникнут большие сложности в Сенате, но, как записал в дневнике Хауз, «если Клемансо не верит в Лигу Наций, вероятно, следует предложить ему сторонний договор». В дальнейшем высказывалось мнение, что Вильсон сознательно пошел на непроходной в Сенате договор о гарантиях, только чтобы купить согласие французов в вопросе о Рейнланде 117. Ллойд Джордж тоже решил подстраховаться и вставил в английский договор условие, что тот вступит в силу только после ратификации американо-французского соглашения о гарантиях, понимая, что последнее вряд ли произойдет. Интересно, что французы никогда публично не упрекали Вильсона в нечестной игре, зато Ллойд Джорджа периодически подозревали в существовании у него задних мыслей. «Почему, — спрашивал Тардье, — он должен был поставить помощь Британии в зависимость от ратификации соглашения в Вашингтоне?» 118 Так или иначе, но Клемансо воспринял новую идею как спасительный выход из тупика. «Вам следует поставить памятник», — радостно сообщил он Хаузу 119.