Чтение онлайн

Однако, по мере роста германской угрозы, связанной с приходом нацистов к власти, настроения во Франции и СССР стали медленно меняться. Связано это было прежде всего с именем Барту. К середине 1930-х годов Луи Барту, адвокат, академик, историк, уже более сорока лет занимался политической деятельностью. За эти годы он успел побывать и премьер-министром, и министром иностранных дел Третьей республики. Когда в феврале 1934 года он во второй раз возглавил французское внешнеполитическое ведомство, ему шел уже семьдесят второй год. Всегда подтянутый, тщательно ухоженный и несколько старомодный Барту отличался острым умом, умением слушать своих собеседников и не щадить их самолюбие. Благодаря последнему качеству он нажил себе много недоброжелателей на Кэ д’Орсе. Но это полностью компенсировалось прекрасными взаимоотношениями, которые установились у нового министра с Алексисом Леже, генеральным секретарем МИДа, с 1932 года фактически контролировавшего французскую дипломатическую службу. Леже, кстати говоря, был не только дипломатом, но и прекрасным поэтом, публиковавшимся под литературным псевдонимом Сен-Жон Перс. В 1960 году он даже был удостоен Нобелевской премии по литературе.

Барту пришел на Кэ д’Орсе с твердой целью реанимировать идею «восточного Локарно», иначе говоря — создать систему безопасности на Востоке Европы. И встретил в Леже союзника. Оба хорошо понимали, что без России восточный пакт невозможен. Но, говорил Леже, «прежде чем согласиться на заключение франко-русского пакта, следует выдвинуть ряд условий: ограниченность действия пактов рамками Европы; вступление СССР в Лигу Наций; согласие Кремля на то, чтобы Франция ничего не делала иначе, как коллективно, и на то, чтобы франко-русский пакт мог существовать наряду с другими соглашениями, уже подписанными Францией; и, наконец, необходимо согласие русских на то, чтобы этот коллективный пакт оставался открытым для Германии, то есть чтобы он сделался настоящим новым Локарно, соответственно которому Франция будет гарантировать Россию против Германии и равным образом — Германию против России. И таким образом, — делал вывод Леже, — русские будут приобщены к европейским концепциям». Блестящая мысль, соглашался с ним Барту, «ибо, если нам удастся добиться присоединения к нему России, мы еще сможем стабилизировать положение в Европе. Гитлер либо окажется окруженным, либо будет вынужден принять участие в нашей системе коллективной безопасности» 104. Зная планы Гитлера и последующие события, можно, конечно, утверждать, что замыслы Барту и Леже были обречены на неуспех, но в 1934 году намерения у французов были самые серьезные, и они вполне соответствовали тем задачам, которые ставил перед собой Литвинов. Был, правда, один очень важный нюанс, который часто ускользает от внимания историков. Барту желал создать «восточное Локарно» с привлечением Германии, тогда как Литвинов рассматривал франко-российские договоренности частью системы коллективной безопасности в Восточной Европе, направленной как раз против Германии. В январе 1936 года советский нарком так и объяснял Идену, что участие восточноевропейцев в многосторонней системе безопасности будет призвано оказывать сдерживающее влияние на Германию. «Литвинов выступает за политику окружения Германии просто и ясно», — заметил в этой связи помощник Ванситарта Орме Сарджент 105.

Справедливости ради надо сказать, что первые планы заключения двухстороннего пакта безопасности между Советским Союзом и Францией появились еще при предшественнике Барту. Леже начал обсуждать их с советским послом Потемкиным, когда Кэ д’Орсе возглавлял Поль-Бонкур. Но Советский Союз не был тогда членом Лиги Наций, и Потемкин предлагал секретное соглашение вне рамок Лиги. Предложение, которое Леже назвал «самым циничным изо всех», тщательно скрывалось от посторонних глаз, и во Франции о нем знали лишь двое — Поль-Бонкур и Леже 106. Не исключено, что об этом проекте не знал даже Литвинов, и Сталин продвигал его по другим своим каналам. Потемкин не счел нужным даже упомянуть о своем предложении в Истории дипломатии, которую он редактировал, и мир узнал о нем из воспоминаний Поль-Бонкура. Естественно, оно было неприемлемо для Франции, поскольку подразумевалось, что Англия узнает о подписанном соглашении постфактум. Французы, однако, не прервали переговоры, ухватившись за советское предложение как за отправную точку. Леже надеялся, что в дальнейшем оно сможет перерасти в полноценный проект «восточного Локарно» и договор останется открытым в той или иной форме для Германии, Польши, Чехословакии и стран Балтии. Французам, правда, необходимо было еще убедить в реалистичности и правильности своего подхода англичан, но Барту и Леже удалось сделать это во время визита в Лондон в июле 1934 года. Тем более что от англичан ничего не требовалось. Даже гарантий.

Однако дальнейшего развития план «восточного Локарно» так и не получил. Против были прежде всего немцы и поляки. А вскоре, 9 октября 1934 года Луи Барту был убит в Марселе вместе с королем Югославии Александром, которого он приехал встречать. Кабинет Думера ушел в отставку, и министром иностранных дел в новом правительстве Фландена стал Пьер Лаваль. Вместе с Барту погибли и его грандиозные замыслы по созданию новой структуры безопасности в Восточной Европе. Англичане быстро пересмотрели свою позицию, и уже в марте 1935 года Сарджент заявлял, имея в виду проект франко-советского пакта: «Если позволить России диктовать Франции и нам условия, на которых мы должны вести дела в Западной Европе (имелась в виду военная помощь, которую должен был оказывать Франции СССР. — И. Т.), а все быстро движется именно к этому, мы можем распрощаться с любым европейским урегулированием». Мы не должны таскать для Литвинова каштаны из огня, заключал английский дипломат 107.

После Барту у Франции больше не было главы внешнеполитического ведомства такого калибра. К руководству на Кэ д’Орсе приходили интриганы (Лаваль), временщики (Дельбос) или просто откровенно слабые министры, озабоченные лишь тем, как им подольше продержаться у власти (Фланден, Бонне). Пакт безопасности с Советской Россией, правда, был подписан в мае 1935 года. Сделал это Лаваль, сменивший Барту. Но окончательный текст договора был составлен так, что позволял обойти его применение, увязав с рекомендациями Совета Лиги Наций. В частных разговорах Лаваль называл пакт «безобидным», а генерал Гамелен дал понять англичанам, что «пока он является начальником французского генерального штаба и в состоянии сделать это, он будет противодействовать военному сотрудничеству с Красной армией» 108. Франко-советское соглашение никак не испугало Гитлера, но позволило ему в дальнейшем, ссылаясь на принцип rebus sic stantibus (неизменности обстоятельств), отказаться от Локарнских соглашений. Позже Фланден утверждал, что пакт нужен был Лавалю для его предвыборной программы. Лаваль выдвигался в Сенат от коммуны Обервилье, находящейся в рабочем пригороде Парижа, где традиционно были сильны позиции коммунистов. «Накануне выборов Лавалю было выгодно подчеркивать свою дружбу со Сталиным, — считал Фланден. — С этой целью он даже съездил в Москву. Его фотографии со Сталиным, появившиеся в парижской прессе, должны были продемонстрировать его революционность» 109. Но как только Лаваль был переизбран, он стал опираться больше на профашистские силы во Франции. Лицемерную позицию Лаваля отмечал и посол Потемкин, подписавший пакт с советской стороны. Лаваль относился к пакту как к «клочку бумаги», считал Потемкин, и принял участие в его подписании лишь для того, чтобы в дальнейшем ему легче было отказаться от него 110.

Так или иначе, но пакт безопасности России с Францией оказался мертворожденным и принес даже больше вреда, чем пользы. Гитлер воспользовался им, чтобы подвести правовую основу для отказа от Локарнсих соглашений. Франция, как уже говорилось, относилась к нему как к «клочку бумаги». В довершение ко всему СССР был неприятно удивлен позицией Англии. Когда Майский 26 апреля 1935 года поинтересовался у Ванситарта, как в свете локарнских обязательств Британия поведет себя в случае, если Германия нападет на Советский Союз, а Франция придет ему на помощь, постоянный заместитель министра ошарашил полпреда совершенно неожиданным ответом. Если французы атакуют Германию по любой другой причине, кроме тщательно прописанных в договоре Локарно, сказал Ванситарт, Британия обязана будет прийти на помощь Германии (курсив мой. — И. Т.) 111. Советскому Союзу было от чего изумляться. Вместо того чтобы служить укреплению безопасности в Восточной Европе, как об этом широко трубили советские газеты и как предусматривал Барту, пакт с Францией становился в лучшем случае пустым местом. Таким же мертворожденным был и договор СССР с Чехословакией, предусматривавший вступление в силу лишь после того, как свою позицию определит Франция. По злой иронии судьбы на этом условии настоял Эдуард Бенеш, бывший в 1935 году министром иностранных дел Чехословакии 112. Бесполезность обоих соглашений наглядно показал Судетский кризис, о чем уже говорилось в предыдущих главах. Оба договора не способствовали созданию «восточного Локарно» и не привели к укреплению механизма коллективной безопасности в Восточной Европе, как того хотел Луи Барту.

В конечном итоге и Леже оказался совсем не таким твердым приверженцем договора с Россией и восточного Локарно, каким казался сначала. Министры на Кэ д’Орсе чередовались достаточно быстро, и Леже предпочитал не портить отношения ни с одним из них. В отличие от того же Ванситарта в Англии, Леже всегда соглашался с ролью второй скрипки французского внешнеполитического оркестра и подстраивался под того, кто руководил им в данную минуту. Когда, вслед за гибелью Барту и приходом Лаваля, Леже понял, что у Франко-советского пакта безопасности нет будущего, он быстро охладел к нему и перестал быть его активным сторонником. Хотя прекрасно понимал, что происходит. Еще до прихода Гитлера к власти, в 1932 году Леже жаловался британскому дипломату, что политика Германии постепенно приобретает довоенные черты. «Больше всего меня волнует, — говорил он, — что с немцами невозможно достичь окончательной договоренности. Любая уступка, добровольно сделанная, чтобы успокоить их, обязательно порождает новые, еще более сумасбродные требования. Если Германии предоставить сейчас возможность самой решать вопросы вооружений и не контролировать ее, следующим шагом с ее стороны вполне может стать какое-нибудь вопиющее действие в демилитаризованной зоне, которое поставит под угрозу договоренности Локарно». Леже видел тогда единственный выход в том, чтобы англичане и французы сообща заявили немцам: «Это все, и ни шагу дальше». Иначе, полагал Леже, в относительно недалеком будущем возникнет ситуация, когда новая война станет неизбежной 113.

Но свой шанс умиротворители из Англии и Франции упустили, и уже в конце 1935 года Леже жаловался генералу Гамелену: «Если Франция полностью доверится России, (Германия) ответит оккупацией левого берега Рейна. Если Италия ослабнет от переживаемых ею трудностей (в Абиссинии), это будет означать аншлюс. Если между Италией и Великобританией начнется война (в Средиземном море), и мы вмешаемся, Германия выступит против нас. Только самое близкое сотрудничество между Англией и Францией может сохранить для нас мир» 114. Такие нерадостные перспективы развития европейской ситуации рисовались из кабинетов на Кэ д’Орсе. Сказав «А» (подписав пакт безопасности с Советской Россией), Франция так и не решилась сказать «Б». В результате к переломному 1938 году Россия и Франция банально не доверяли друг другу. «Почти везде наши пути с французской дипломатией расходятся, — сообщал 27 ноября 1937 года Литвинову советский полпред в Париже Яков Суриц. — Наши непосредственные взаимоотношения также очень мало напоминают отношения между союзниками. О пакте вспоминают очень редко, полустыдливо, с постоянными оглядками и оговорками. Меньше всего проявляется стремление и желание придать ему какой-либо действенный характер, подойти к нему серьезно, под углом его первоначального предназначения» 115. К началу 1938 года Советский Союз окончательно разочаровался во Франции как в союзнике. «Мы крайне не удовлетворены нынешним курсом Франции во внешней политике и поведением Дельбоса, — сообщал Сурицу в январе 1938 года Потемкин. — Было решено держаться от французов подальше и не искать с ними никакой близости. Тем более не давать им никаких обещаний. Они должны понять, что нам ясна их тактика и мы не питаем никаких иллюзий по поводу отношения нынешнего правительства к франко-советскому сотрудничеству. Франция нуждается в СССР, а мы без особых трудностей можем обойтись и без французов» 116. Потемкина обычно относят к «изоляционистам», сторонниками Молотова и Жданова. Но в данном случае со своим заместителем соглашался и нарком Литвинов. «Во Франции отсутствует доверие к Советскому Союзу, а Советский Союз не доверяет Франции», — признавался Литвинов в марте американскому послу Дэвису. Ситуация в Европе развивается таким образом, что в скором времени фашизму будут противостоять лишь Англия на Западе и СССР на Востоке, считал советский нарком. «Единственное, что могло бы предотвратить полное господство фашистов в Европе, — смена правительства или политики в Великобритании», — откровенно объяснял Литвинов 117. Но Чемберлен после Мюнхена чувствовал себя на коне и менять что-либо не собирался.

В очередной раз оставленный за бортом большой политики Советский Союз ощущал себя сильно уязвленным как самой Мюнхенской конференцией, так и ее решениями. Мюнхен стал унизительным поражением советской дипломатии. Литвинов долго не мог прийти в себя. Он не понимал, куда двигаться дальше. Не знал этого и Сталин. Лорд Галифакс, пытаясь как-то оправдать неприглашение СССР в Мюнхен, успокаивал советского полпреда Майского тем, что «Германия и Италия не желали бы в нынешней ситуации присутствия Советского Союза на конференции», тогда как Англия «полностью сознает важность как можно более тесного сотрудничества с Советским правительством». Правда, тут же добавлял, что в основе советской позиции лежит такая философия, которая подразумевает необходимость войны с Германией каждые 15-20 лет, что неприемлемо для Европы 118. Литвинов никак не реагировал на подобные объяснения. Он понимал, что проиграл, и старался сохранять спокойствие и держаться с достоинством. Уезжавшему послу Франции Кулондру он грустно сказал в октябре 1938 года: «Теперь СССР, укрывшись за своими границами, остается лишь наблюдать за установлением господства Германии в Центральной и Юго-Восточной Европе. И если западные державы захотят, наконец, положить этому конец, им придется обратиться к нам. И тогда мы скажем свое слово» 119.

В октябре 1938 — марте 1939 года Литвинов был на удивление инертен. Вести дальнейшие разговоры в рамках Лиги Наций не было никакого смысла. Идея коллективной безопасности окончательно изжила себя. О чем говорить в новой ситуации с Англией и Францией, нарком не знал. Его впервые посетила мысль о том, что СССР мог бы попробовать договориться с Германией. Впоследствии Литвинов рассказывал своему американскому биографу, что попросил отставки именно для того, чтобы открыть дорогу для переговоров с Германией 120. Но в марте-апреле он еще не помышлял об этом. Литвинов держался до последнего. Даже окончательная ликвидация Чехословакии не вывела советского наркома из «спячки». Иностранные дипломаты не понимали, «почему Литвинов еще несколько месяцев назад вел активную внешнюю политику, а сейчас СССР держится пассивно» 121. В Лондоне Ванситарт пытался убедить Майского, что настало время перемен. Он обращал внимание советского полпреда на «редкое единодушие английской прессы, включая «Таймс», «Дейли мейл» и «Дейли экспресс», в оценке поведения Гитлера. «Сомнений быть не может, — рассуждал Ван, — в настроениях всех слоев, в том числе в настроениях консервативной партии, вплоть до ее наиболее чемберленовских групп, наступил поворотный момент. Политика “умиротворения” мертва, и возврата к ней не может быть». Майский, который и сам не мог не заметить этого, делал вид, что сомневается. «Я несколько раз и в различных формах высказывал скептическое отношение к серьезности происшедшей перемены, ссылаясь на опыт и прецеденты прошлого, — сообщал он 17 марта в Москву Литвинову, — однако Ванситарт упорно доказывал, что я не прав и что внешняя политика премьера потерпела полный крах. Теперь наступает новая эра, которую он, Ванситарт, давно предвидел и подготовлял, эра, когда должна восторжествовать его линия политики — линия на создание могущественного антигерманского блока» 122.

Молчание Литвинова отчасти было вызвано его осторожностью. Он не знал точно, как изменилась позиция Сталина. Было очевидно, что вождь воспринял Мюнхен как полный провал советской внешней политики и свое личное поражение. Литвинов почувствовал изменившееся отношение к нему Сталина еще до Мюнхена. До 1938 года Литвинова обычно вызывали в Кремль для докладов о внешней политике одного. Он редко удостаивался персональной аудиенции у вождя. Обычно наркома приглашали на встречу с комиссией политбюро по внешней политике, куда входили на постоянной основе пять человек — Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович и Ежов. Случалось это, как правило, два-три раза в месяц. Изредка наркома сопровождал Потемкин или кто-нибудь из полпредов. В 1938 году Потемкина несколько раз вызывали уже одного. И он получал персональные инструкции от Сталина. Это говорило о том, что в Кремле опять поднимали голову «изоляционисты». Более того, в 1938 году на такие встречи пять раз вызывали временного поверенного в Берлине Г. А. Астахова (посол Мерекалов был скорее формальным руководителем полпредства). И трижды его приглашали одного 123. Это могло означать, что в Кремле не исключают достижения договоренности с Гитлером. Вероятность такого развития событий существовала и раньше. Недаром Молотов в интервью редактору французской Le Temps еще в марте 1936 года заявлял: «У определенной части советских людей выработалось крайне враждебное отношение к нынешним правителям Германии, связанное, прежде всего, с постоянно повторяющимися враждебными выпадами германских руководителей против Советского Союза. Однако основная масса (советских граждан), определяющая политику советского руководства, считает возможным улучшение отношений между Германией и Советским Союзом» 124. Тогда, правда, это могло восприниматься как намек французским властям на необходимость более тесного сотрудничества с СССР. Теперь же, в свете провала политики коллективной безопасности и бездействия франко-советского пакта, линия на сотрудничество с Германией вполне могла взять верх. Короче говоря, возможны были самые разные варианты. Все ожидали, что скажет товарищ Сталин.