Чтение онлайн

Это предложение стало ответом на прозвучавшее за три дня до этого предложение Галифакса советскому правительству дать односторонние гарантии Польше и Румынии. Вокруг «односторонности» этих гарантий сломано много копий. Советский Союз сразу занял позицию неприятия английского предложения ввиду невыгодности для страны односторонних гарантий, которые якобы ставили СССР в неравное по отношению к Западу положение. Вот как объяснял впоследствии невыгодность этого предложения Майский. «Англия, Франция и Польша, — писал он, — были связаны между собой соглашениями о взаимопомощи, и в случае нападения Германии на одну из них две другие державы должны были немедленно прийти ей на помощь всеми доступными им средствами (в том числе и вооруженными). Советский Союз, напротив, имел пакт взаимопомощи только с Францией. Ни Англия, ни Польша не обязаны были ему помогать в случае нападения на него Германии. А между тем предоставление Советским Союзом “гарантии” Польше и Румынии несомненно должно было ухудшить его отношения с Германией и повысить опасность гитлеровской агрессии против советской страны, в частности через Прибалтику. Получалось явное неравноправие СССР с Англией и Францией в столь важном вопросе, как национально-государственная безопасность. Это имело первостепенное значение» 162.

Изо всех этих доводов имела значение лишь Прибалтика, предоставлять гарантии которой Англия и Франция не хотели ввиду крайней маловероятности, по их мнению, нападения Гитлера на страны Балтии в 1939 году. Латвия и Эстония, правда, не возражали бы против четырехсторонних гарантий, но в несколько иной конфигурации (Англия, Германия, Польша и СССР) 163. Однако 7 июня Латвия и Эстония подписали пакты о ненападении с Германией, после чего немцы предупредили их, что получение дополнительных односторонних гарантий от Англии (равно как от СССР) будет рассматриваться ими как недружественный акт и нарушение подписанных документов 164. Ни Латвия, ни Эстония, естественно, не желали обострять отношения с Третьим рейхом. Вопрос о гарантиях странам Балтии, таким образом, сам собою отпал в начале июня. Что же касается остальных аргументов Майского, то они просто лишены логики. У СССР и Германии отсутствовала общая граница, и напасть на Советский Союз Гитлер мог только в том случае, если бы предварительно захватил Польшу или Румынию, у которых были гарантии Запада. Следовательно, к моменту возникновения реальной угрозы нападения Германии на СССР Англия и Франция, благодаря свои гарантиям, уже были бы в состоянии войны с Третьим рейхом. Это важно понимать, поскольку «односторонность» гарантий и неприемлемость их ввиду этого для Москвы является еще одним мифом, распространенным в отечественной историографии.

Таким образом, в середине апреля на столах у переговорщиков в Москве, Лондоне и Париже лежали два совершенно различных предложения. И оба были непроходными с точки зрения партнеров по переговорам. Английское предложение предполагало односторонние советские гарантии, в которых Советский Союз усматривал неравноправие и ущерб своей безопасности. С другой стороны, предлагавшийся СССР военный союз с Англией и Францией был нереализуем без одобрения его странами Восточной Европы, не желавшими допускать Красную армию на свою территорию. Он мог привести к тому, что страны Запада начали бы военные действия, а Советский Союз вел бы консультации с очередными жертвами германской агрессии. Галифакс к тому же считал, что трехсторонний договор, предлагавшийся Советским Союзом, сделает войну с Германией неминуемой 165. Но главной причиной, по которой оба проекта представляли собой утопии, было полное отсутствие доверия между СССР и странами Запада. Поль Рейно, бывший в ту пору министром финансов в правительстве Даладье, вспоминал, что англо-франко-советские переговоры «проходили в атмосфере такого недоверия», что временами доходили до взаимного «озлобления» 166. По меткому определению Алана Буллока, в этих переговорах «состязались английское нежелание и советская подозрительность» 167.

Ближе всех к согласию стояли французы. После серии встреч с советским полпредом Сурицем министр иностранных дел Жорж Бонне готов был принять предложение Литвинова по всем пунктам, кроме гарантий странам Балтии 168. В Лондоне же, напротив, кабинет министров в целом практически единодушно высказывался против советского проекта. Хотя сомнения в пользу союза с СССР сохранялись у Стэнли (министр торговли) и Хора (министр внутренних дел). Кроме них лишь Инскип (министр по делам доминионов) и Малколм Макдональд (министр по делам колоний) высказывались за более тесные отношения с Советским Союзом. Первый полагал, что Москва может помочь Лондону в решении дальневосточных вопросов, а второй считал, что в случае войны было бы лучше иметь СССР союзником, чем видеть его нейтральным, а то и в стане врагов 169. Форин Офис, несмотря на наличие различных оттенков во мнениях британских дипломатов, в целом был настроен скептически. Проблема, заключил Кадоган, состоит в том, как «сбалансировать преимущества письменных обязательств с Россией и неудобства, вызываемые открытой привязкой себя к ней» 170. Англичан смущало еще и то, что французы очень быстро поддержали предложения Литвинова и начали оказывать давление на Лондон. Кроме того, после возвращения из Москвы повышенную активность начал проявлять Майский. Получив в Кремле нагоняй от Сталина, полпред стал настаивать, чтобы англичане быстрее приняли план Литвинова. Майский чувствовал, что тучи над наркомом, а, следовательно, и над ним самим, сгущаются, и только быстрое согласие англичан может выправить ситуацию. Но британцы никуда спешить не собирались. Наоборот, Чемберлен продолжал тянуть время в надежде на призрачный шанс решить проблемы безопасности Восточной Европы, не прибегая к войне.

В Москве тем временем также продолжались интенсивные обсуждения складывающейся ситуации. Так активно, как в конце апреля 1939 года, вопросы международного положения и внешней политики не обсуждались даже в период Судетского кризиса. Сталин постоянно совещался с Молотовым, Ворошиловым и другими членами комиссии политбюро ЦК ВКП(б) по внешней политике, куда в ту пору входили также Микоян, Каганович и новый глава НКВД Берия. В Москву были вызваны полпреды Майский, Мерекалов и Штейн (последний, оставаясь послом в Италии, уже несколько месяцев вел в Хельсинки переговоры о предоставлении СССР территории для создания военных баз). В Кремль несколько раз вызывались Литвинов и его главный противник в наркомате Потемкин. Отсутствовал лишь Суриц, который последние месяцы много болел, но успевал успешно вести переговоры с французами в Париже. Отсутствие Сурица, кстати, говорило о том, что к Франции после Мюнхена в Москве относились как к не совсем самостоятельной единице, строившей свою политику с большой оглядкой на Англию. «Вся беда в том, — рассказывал в те дни Суриц заглянувшему в Париж Майскому, — что Франция не имеет в наши дни самостоятельной внешней политики, все зависит от Лондона. Франция наших дней — это великая держава второго ранга, считающаяся великой державой больше по традиции... В англо-французском блоке они рассматривают себя как державу № 2 и не возмущаются» 171.

Обсуждения в Кремле проходили очень бурно. «Атмосфера была чрезвычайно напряженной», — вспоминал Майский. Молотов то и дело нападал на Литвинова, обвиняя последнего в полном провале советской внешней политики. Делал он это порой в очень грубой форме. Литвинов огрызался в ответ. Сталин, попыхивая трубкой, молча наблюдал за перепалками соратника и наркома, изредка вмешиваясь в «дискуссию». Из его замечаний можно было сделать вывод, что в целом он согласен с Молотовым 172. Интересно, что в 1943 году появилась совсем другая интерпретация того, что происходило в кабинете у Сталина в конце апреля 1939 года. Ее предложил первый биограф Литвинова американец Артур Поп. По ней выходило, что нарком к моменту своей отставки окончательно понял, что сотрудничество с Западом не получится. Поэтому, дескать, он сам попросил отставки и «предложил своего друга, премьер-министра Молотова, в качестве преемника» 173. Откуда такая информация попала к американцу, неясно. Сам он лишь загадочно намекнул в предисловии к книге, что время раскрыть все свои источники еще не пришло. Не исключено, что эту информацию подкинул Попу сам герой его книги. Шла война, Литвинов был полпредом СССР в Америке, где пользовался большим уважением. Выяснять отношения было не ко времени и не к месту. Надо было всячески поддерживать официальную версию. Но то, как это было сделано, не могло не вызвать улыбки у любого, знавшего кремлевскую кухню. Американцы, конечно, не знали ее, и их вполне устроило объяснение, данное Попом.

Так или иначе, но время Литвинова быстро истекало. Трудно сказать, когда точно Сталин принял решение о его отставке. 3 мая Литвинов вызвал к себе в НКИД английского посла, чтобы узнать, как продвигается рассмотрение советского предложения в Лондоне. Сидс сообщил, что англичане еще не определились с ответом, поскольку правительство занято другими вопросами 174. «Англичане не спешат с ответом», — сразу же передал нарком Сталину 175. По-видимому, это окончательно решило участь Литвинова. Вождю надоело ждать. В тот же день был подготовлен указ о смещении Литвинова и назначении Молотова. Новость обрадовала прежде всего немцев. Гитлер будто бы позже сказал, что «смещение Литвинова стало решающим» 176. И дело даже не в национальности Литвинова, о чем иногда говорят, хотя, возможно, и это сыграло какую-то роль. Но точно не главную. В конце концов Жорж Бонне тоже не был арийцем, а Джона Саймона Гитлер всегда подозревал в этом, что никак не мешало фюреру и Риббентропу разговаривать и договариваться с ними. Просто оба диктатора, и Гитлер и Сталин, прекрасно понимали, что Литвинов, последовательный противник нацизма и сторонник коллективной безопасности, будет очевидной помехой на пути к согласию между нацистской Германией и Советской Россией.

Литвинова не стали репрессировать, хотя на Лубянке и готовилось против него дело. Отставной нарком был слишком известной и заметной в мире личностью, чтобы бесследно исчезнуть в сталинской мясорубке. Никто бы не поверил, что он мог быть шпионом, а лишние проблемы Сталину были не нужны. Вождь не собирался прерывать переговоры с Западом, и Литвинов мог еще понадобиться. Поэтому отставному наркому подыскали второстепенную должность, оставили депутатом Верховного Совета СССР и даже предоставили ему кабинет в здании НКИД. Он изредка появлялся на публике, хотя его имя практически перестали упоминать в советской печати. Литвинову отключили телефон спецсвязи, его перестали посещать многие из бывших «друзей», но ему сохранили жизнь. В общем, все это больше напоминало опалу, что в Советском Союзе означало жизнь в постоянном страхе за судьбы не только себя, но также родных и близких. Путь в бериевские застенки с тех пор всегда оставался для Максима Максимовича открытым.

Между тем внешне складывалось впечатление, что с отставкой наркома внешняя политика страны не изменилась. 6 мая Галифакс на всякий случай поинтересовался у Майского, остаются ли в силе предложения, сделанные отставным наркомом 17 апреля? «В Советском Союзе, — ответил полпред, имевший все основания опасаться за собственную судьбу, — в противоположность тому, что часто наблюдается на Западе, отдельные министры не ведут своей собственной политики. Каждый министр проводит общую политику в целом. Поэтому, хотя народный комиссар М.М. Литвинов ушел в отставку, внешнеполитический курс Советского Союза остается прежним. Стало быть, сделанные нами 17 апреля предложения сохраняют свою силу» 177. В Москве новый нарком Молотов был совершенно неопытен в международных делах. К тому же он вынужден был делить свое время между Совнаркомом и НКИД. Логично было предположить, что оперативное руководство наркоматом перейдет к опытному дипломату Потемкину, который в момент смены министра находился в Стамбуле, откуда проследовал с визитами в Бухарест и Варшаву. Потемкин, судя по всему, был в курсе грядущих перемен в руководстве министерства. Он был близок к Молотову, его периодически вызывали на совещания в Кремль к Сталину, в том числе и на те, где Литвинов подвергался резкой критике со стороны Молотова. В последнее время Потемкин считал для себя возможным устраивать выволочки Майскому и инструктировать Сурица, хотя в его компетенцию не входило непосредственное руководство этими послами (это была прерогатива министра). Возможно, Потемкин видел самого себя в роли преемника наркома. Или, по крайней мере, руководителем наркомата при формальном лидерстве неопытного Молотова. Но быстро выяснилось, что этого не будет.

Потемкину отводилась роль послушного исполнителя, а реальную политику, как и прежде, определял Сталин. Это стало понятно уже через несколько дней после отставки Литвинова. 10 мая, еще находясь в Варшаве, Потемкин попытался убедить Молотова в том, что компромисс с англичанами возможен, а разговор о неприемлемости односторонних гарантий СССР странам Восточной Европы на самом деле лишен смысла. «По существу, — объяснял Потемкин очевидную истину новому наркому, — английское предложение обязывает нас принять участие в борьбе с агрессором только после того, как Англия и Франция уже ввяжутся с ним в драку. Таким образом, действуя против агрессора одновременно с трех сторон, СССР, Англия, Франция на деле оказывают друг другу взаимную помощь. Предлагаемая Англией декларация СССР (об односторонних гарантиях странам Восточной Европы. — И. Т.), — продолжал Потемкин, — подкрепляет создающуюся общую систему гарантий против агрессии, представляемых Англией и Францией Румынии, Польше, Греции и даже Турции, морально подкрепляет слабейшие страны и может оказать содействие желательной для нас ориентации еще колеблющихся государств, как Болгария и Югославия, а также косвенно облегчить урегулирование болгаро-румынских разногласий. Фактически, — делал заключение заместитель наркома, — английские предложения обеспечивают нашу защиту Румынии и Польши, обходя в то же время стеснительное для этих государств формальное соглашение с нами и при том не возлагая на нас самих прямых обязательств помощи им обоим». Из этого следовал общий вывод, что при определенных условиях «можно было бы и согласиться» на английское предложение 178. То же самое Галифакс пытался объяснить в Лондоне Майскому. Английская «формула, — убеждал он полпреда, — фактически предоставляет Советскому правительству ответные гарантии совместных действий, поскольку декларация подразумевает выполнение (советских) обязательств в том гипотетическом случае, когда Великобритания и Франция уже будут вовлечены (в военные действия)» 179. Но после отставки Литвинова Майский уже не воспринимал чужие доводы. Он полностью «потерял» собственное мнение и способен был лишь озвучивать официальную позицию Кремля. Потемкин, единственный из высокопоставленных советских дипломатов, верно оценил подход англичан и не побоялся предложить такой шаг, на который не решался даже Литвинов.

Здесь надо сказать, что в начале мая 1939 года сложилась на редкость благоприятная обстановка для советско-английского сближения. Если бы Литвинов еще какое-то время оставался на своем посту, в Европе могла сложиться совсем другая ситуация. Галифакс по дипломатическим каналам получил заверения Польши и Румынии в том, что эти страны не будут возражать против достижения согласия Англии с Советским Союзом, при условии что их страны не будут прямо упомянуты в возможном соглашении 180. Глава Форин Офис, отвечая тем скептикам, которые опасались, что вслед за денонсацией германо-английского морского соглашения, последовавшего в конце апреля, Германия может решиться на другие направленные против Британии шаги, доверительно говорил тогда, что англо-советские отношения «зашли уже так далеко, что их дальнейшее улучшение не окажет на Гитлера дополнительного воздействия» 181. Однако все доводы Потемкина и рассуждения Галифакса имели смысл лишь в том случае, если бы Сталин и Молотов действительно хотели договориться с Англией и Францией. Но если в Кремле к этому времени всерьез решили добиваться согласия с Германией, то любая логика дальнейшего сближения с Западом уже не имела значения.