Чтение онлайн

И он, взяв для приличия долгую паузу, объяснил свое видение международного положения в выступлении на XVIII съезде ВКП(б), прошедшем в Москве 10-21 марта 1939 года. Констатировав отказ «большинства неагрессивных стран и, прежде всего, Англии и Франции от политики коллективной безопасности, от политики коллективного отпора агрессорам» и их переход «на позицию невмешательства, на позицию “нейтралитета”», вождь охарактеризовал такую политику «попустительством агрессии, развязыванию войны, — следовательно, превращению ее в мировую войну». Из этого утверждения последовал вывод о желании умиротворителей «спровоцировать конфликт (Советского Союза) с Германией без видимых на то оснований». В конце международной части своего выступления Сталин призвал «проводить и впредь политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами; соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками; и всемерно укреплять боевую мощь нашей Красной армии и Военно-Морского Красного флота» 125. Сталин, таким образом, ушел в середине марта от четкого ответа на вопрос о том, что делать дальше. Он вынужден был признать провал прежней политики и допускал теперь как вероятность отступления в собственную крепость, так и возможность продолжения попыток договориться с Западными демократиями. Но главное, он ясно дал понять, что договариваться можно и с Германией. Литвинова снова избрали в состав Центрального Комитета ВКП(б), а значит об опале говорить пока не приходилось. У наркома опять появился шанс. Но теперь речь уже не шла о коллективной безопасности. Литвинову надо было сделать все возможное, чтобы заключить антигитлеровский договор с Англией и Францией. Причем на условиях, предложенных Советским Союзом. И сделать это как можно быстрее, потому что Сталин мог склониться к соглашению с Германией, а Литвинову этого очень не хотелось.

Между тем в середине марта события приняли новый оборот. 17 марта Форин Офис разослал телеграммы в пять европейских столиц (Варшаву, Бухарест, Белград, Афины и Стамбул) с вопросом, что там предпримут в случае агрессии Германии против Румынии. Отовсюду пришел примерно один ответ: А что сделаете вы? Как следует поступить, англичане не знали. Кабинет Чемберлена заседал в эти дни практически непрерывно, но добиться единства министров оказалось не так просто. Многие из них считали, что английские интересы в Европе распространяются лишь на западную ее часть и Средиземноморье. Они не видели необходимости активно вмешиваться в события, происходившие в Восточной Европе 126. Министр по делам доминионов Томас Инскип, например, полагал, что Великобритании следует поощрять страны Восточной и Юго-Восточной Европы общими усилиями самим заняться вопросами собственной безопасности, но не брать на себя никаких обязательств. Его позиция была легко объяснима — британские доминионы совсем не желали втягиваться в европейский конфликт. Эту позицию разделял и министр обороны лорд Четфилд (его министерство координировало деятельность военного министерства, Адмиралтейства и министерства авиации). Первый лорд Адмиралтейства Джеймс Стэнхоуп также не видел необходимости в непосредственном участии Британии в делах Восточной Европы, но считал, что Англии следует поощрять восточноевропейские страны к созданию второго фронта собственными силами. Его поддерживали начальники штабов трех видов вооруженных сил Британии, опасавшиеся, что захват румынских нефтяных месторождений сведет на нет эффект от возможной морской блокады Германии 127. Начальники штабов вообще полагали, что Польша будет не в состоянии сдержать Германию. «Ситуация изменилась бы в нашу пользу, если Советский Союз был бы на нашей стороне, а Польша сохраняла бы нейтралитет», — считали они 128. Во многом схожей точки зрения придерживался военный министр Лесли Хор-Белиша, считавший, что Британии надо заключить военные союзы и с Польшей, и с СССР 129. Короче говоря, английский кабинет был далек от единства. Повторялась история двадцатипятилетней давности, когда в конце июля 1914 года расколотый кабинет либералов не давал Англии возможность принять быстрое решение о вступлении в мировую войну. Теперь с такой же проблемой столкнулись и британские консерваторы. О самой войне, правда, речь еще не шла, но Чемберлен уже весной был скован в своих действиях.

Но это было не все. Перед Чемберленом стояла еще одна дилемма, которую ему трудно было решить. «Все выглядит так, — делился он со своими коллегами, — что неудача в попытках достичь согласия с Советской Россией породит подозрения и трудности в отношениях с левыми силами у нас в стране и во Франции, тогда как настаивание на участии Советского Союза уничтожит любой шанс создать сплоченный единый фронт против германской агрессии» 130. То есть Чемберлен опасался, что любой исход в переговорах с СССР приведет к негативным последствиям — либо он подвергнется жесткой критике со стороны оппозиции, либо отпугнет страны Восточной Европы. А тут еще и Бонне сообщил Чемберлену, что надо обязательно договариваться с Советским Союзом, потому что без него любые гарантии Польше будут неэффективными 131. Французскому министру легко было советовать. Сам он не был вовлечен в переговорный процесс с поляками, которые демонстративно предпочитали разговаривать только с Англией.

Пытаясь нащупать новый британский курс, Чемберлен столкнулся и с другой проблемой. Страны, которые получили послания Форин Офис, испугались их почти так же, как возможного нападения Гитлера. До сих пор им удавалось соблюдать некий баланс в отношениях с Германией, и они боялись, что, нарушив его, они сразу попадут в стан врагов Третьего рейха 132. Югославия сообщила о желании сохранить нейтралитет и продолжить сотрудничество с Германией и Италией. Греция хотела посмотреть, как будут вести себя другие члены Балканской Лиги — Югославия, Турция и Румыния 133. Главной заботой румынских властей было стремление рассеять любые подозрения Германии в нелояльности. Такой же была и первоначальная реакция Польши. Обе страны прекрасно понимали, что могут стать следующим объектом нападения Германии, и старались не дать Гитлеру ни малейшего повода к этому. Они надеялись, что смогут уладить все вопросы путем переговоров с Германией 134. Игнорировать эти желания англичане не могли, тем более что в Лондоне понимали — без участия Советского Союза Британия не в состоянии оказать эффективную помощь ни Польше, ни Румынии 135. 19 марта, взвесив все за и против, Чемберлен предложил Москве присоединиться к усилиям Великобритании и подписать совместную декларацию с Польшей и Румынией о противодействии агрессивным замыслам Германии.

Литвинов прекрасно понимал, что ни Румыния, ни, тем более, Польша не станут подписывать совместную с СССР декларацию, даже если ее подписантами станут также Англия и Франция. Поэтому в ответ он предложил вместо декларации провести в Бухаресте конференцию, где все заинтересованные страны смогли бы обсудить возникшую после захвата Чехословакии ситуацию и рассмотреть, какие шаги можно было бы предпринять. Не прошло, однако, ни то ни другое предложение. Румыния отказалась сразу 136, а Польша тянула время, ожидая результатов визита Бека в Лондон, который должен был состояться в начале апреля 137. Литвинову оставалось лишь внимательно наблюдать за дальнейшим развитием событий. «Мы должны избегать всего того, что дало бы ему (Чемберлену. — И. Т.) повод говорить о нашей самоизоляции, об отклонении нами сотрудничества и т. п., и этим как бы задним числом оправдать мюнхенскую политику если не как единственно правильную, то как единственно возможную для Англии», — делился нарком своими соображениями со Сталиным 138. Вождь выжидал.

Тем временем Польша приняла решение сражаться. Причем Данциг как таковой не особенно интересовал польское руководство. 24 марта Бек признался в узком кругу, что вольный город является лишь «символом», который Польша будет защищать с оружием в руках. Польские лидеры боялись, что, отдав Данциг, Польша может превратиться в германского вассала 139. Такая позиция логически вытекала из самооценки, которая господствовала в Варшаве после возрождения независимого государства. Там упорно считали Польшу «великой державой». Никто больше в Европе так не думал, и никаких преференций, подтверждающих подобный статус (например, постоянное место в Совете Лиги Наций), Польша не имела, но Бека это не смущало. К тому же он сильно переоценивал мощь польской армии. Польские генералы убеждали Бека, что тридцать пехотных дивизий смогут сдержать германское наступление, а храбрая и многочисленная польская кавалерия способна сокрушить любого противника. Военная мысль и техническое оснащение польской армии застряли где-то в начале 20-х годов. План войны с Германией, разработанный польским генеральным штабом, предусматривал отход на естественные рубежи, защищенные польскими реками, где поляки сдерживали бы германскую армию до наступления периода зимних дождей и распутицы. К этому времени Англия и Франция должны были вмешаться в ход военных действий и заставить Германию отступить 140. После некоторого замешательства Польша согласилась принять английские гарантии и позволила убедить себя в том, что они должны быть взаимными. Это, конечно, нарушало принцип равноудаленности Варшавы от Москвы и Берлина, потому как все в Европе прекрасно понимали, что гарантии направлены против возможной германской агрессии.

31 марта Чемберлен заявил в палате общин о возможности предоставления Польше английских гарантий. Этому предшествовали консультации с французским послом в Лондоне Шарлем Корбеном, в ходе которых было решено, что Англия и Франция дадут Польше односторонние обязательства в том, что обе страны вступят в войну, если Польша подвергнется агрессии 141. 24 марта польский посол в Лондоне Эдуард Рачиньский сообщил англичанам о согласии своей страны, сделав ряд уточнений 142. Они касались прежде всего Советского Союза. Ни при каких обстоятельствах Польша не желала видеть СССР своим союзником 143. Поляки соглашались на взаимные обязательства с Англией и Францией, но в виде трехстороннего соглашения. Фактически это было бы соглашение о втором фронте, где на восточном направлении Польша должна была действовать самостоятельно. В какой-то степени это даже обрадовало Чемберлена. Отпадала необходимость договариваться о помощи Москвы. «Ключевая роль в нынешней ситуации принадлежит не России, которая не имеет общей границы с Германией, а Польше, граничащей как с Германией, так и с Румынией», — объяснял премьер лейбористам 23 марта 144. Чемберлену вторил Галифакс. «Нам надо было сделать выбор между Польшей и Советской Россией, — говорил он о позиции своей страны. — Было ясно, что Польша представляет собой большую ценность» 145. Вопрос о совместной декларации четырех держав (Англия, Франция, Польша и СССР) отпадал. «Декларация мертва, — сообщил Чемберлен сестре Иде 26 марта, — и я рассматриваю сейчас другую возможность» 146. Хотя англичане не оставляли надежд договориться и с Москвой. «Хорошо это или плохо, но Россия является частью Европы и мы не можем игнорировать ее существование», — вздыхал Галифакс 147. На заседаниях кабинета, однако, глава Форин Офис, как правило, соглашался с Чемберленом 148. Окончательно принципы взаимной помощи между Англией и Польшей были обговорены в начале апреля, когда Бек приезжал в Лондон, а сам договор о военном союзе был заключен лишь в конце августа, уже после подписания пакта о нейтралитете между СССР и Германией.

Мартовский кризис и гарантии, предоставленные Польше, имели одно очень важное последствие. Чемберлен связал себя обязательством, которое делало неминуемым вовлечение Британии в войну. Британский премьер поставил себя, по меткому замечанию британского историка Кита Нилсена, в положении буриданова осла149. Отныне, куда бы ни двинулась дальше германская агрессия, а в том, что она будет, не сомневался уже никто, Великобритания неизбежно становилась участницей военных действий. Конечно, был вариант поступить так же, как Франция обошлась с союзной Чехословакией во время Судетского кризиса, но это грозило, по мнению Ванситарта, превращением Англии во второстепенную державу, с которой никто больше не захочет связываться 150. После гарантий, выданных Польше, для Британии исчезала всякая вероятность направить гитлеровскую агрессию на Восток (если такое намерение вообще когда-либо существовало). Эта гарантия полностью разрушает старый миф, придуманный сталинской пропагандой, будто бы целью Англии было стремление столкнуть лбами нацистскую Германию и большевистскую Россию, а самой остаться в стороне и дожидаться, пока обе страны не истощат себя в кровопролитной схватке. Этот миф настолько крепко вошел в советскую и постсоветскую историографию, что многие историки продолжают повторять его, как аксиому, не заботясь о том, что это противоречит элементарной логике.

Миф нужен был Сталину, чтобы оправдать свои шаги по сближению с Германией. Но появился он раньше, сразу после Мюнхена. Родился миф не на пустом месте — советские идеологи со времен Ленина вбивали в головы сограждан, что окружающий мир враждебен Советской Республике и готов уничтожить ее при первой возможности. Однако время шло, а на большевиков никто не нападал. В годы борьбы за коллективную безопасность об этом мифе стали потихоньку забывать, но унизительное поражение советской дипломатии в Мюнхене заставило советских руководителей снова вернуться к нему. «Тот факт, что Англия и Франция хотели бы подтолкнуть Германию к военным действиям на Востоке, — писал Литвинов в ноябре 1938 года полпреду в Париже Сурицу, — общеизвестен и сомнений не вызывает» 151. О том, что Англия и Франция стремятся подтолкнуть «немцев дальше на Восток, обещая им легкую добычу и приговаривая: вы только начните войну с большевиками, а дальше все пойдет хорошо», — говорил и Сталин. «Нужно признать, что это очень похоже на подталкивание, на поощрение агрессора», — сообщил он делегатам XVIII съезда ВКП(б) 152. Большую роль в раскручивании этого мифа сыграла советская пропаганда. После предоставления англо-французских гарантий Польше и захвата немцами Мемеля многие в Советском Союзе серьезно опасались, что эти шаги направлены на создание канала для агрессии Германии против СССР через страны Балтии 153. Гитлер уже развязал войну против Советского Союза, а в Кремле, как вспоминал Литвинов, по-прежнему не исключали, что «британский флот стоит под парами в Северном море для совместного с Гитлером нападения на Ленинград и Кронштадт» 154. Такова была сила самовнушения. Миф оказался настолько удачным, что в него поверили даже очень искушенные люди. А если и не поверили, то предпочитали объяснять с помощью этого мифа политику СССР накануне войны. Правительство Чемберлена, писал в воспоминаниях И.М. Майский, «делало свою главную ставку на развязывание германо-советской войны» 155. В различных интерпретациях подобные мысли постоянно высказываются до сих пор 156.

В реальной жизни ничего подобного, конечно же, не было. Пока еще не опубликовано ни одного свидетельства, подтверждающего наличие подобного плана у стран Запада. А после предоставления Польше англофранцузских гарантий такого уже и не могло случиться, даже при наличии каких-то потаенных мыслей или надежд у лидеров Англии и Франции. Посол Сидс 13 и 14 апреля сообщал в Форин Офис, что от СССР теперь трудно будет добиться каких-либо обязательств, поскольку «в случае войны Германии придется и так сражаться на двух фронтах». Сидс полагал, что в этой ситуации Советский Союз постарается «остаться в стороне», а Германия предложит России территориальные приобретения, чтобы наверняка удержать ее от войны 157. Конечно, это не исключает различных высказываний о желательности германо-советского конфликта со стороны симпатизировавших нацистам представителей так называемой «кливденской клики», но к официальной политике Лондона и позиции британского руководства частные мнения отдельных лиц никакого отношения не имели. Скорее уместнее было бы говорить об обоюдном желании стран Запада и Советского Союза остаться в стороне от возможного конфликта одной из сторон с Германией. «Легко было бы обещать, что Британия не окажет никакой “прямой” помощи Гитлеру, — писал в служебной записке Кадоган, — но Сталин может спросить, означает ли “непрямая помощь” стояние в стороне и предоставление Германии свободы рук. На этот вопрос трудно ответить. По крайней мере, я не думаю, что мы могли бы дать Сталину тот ответ, который он желает получить» 158. Со своей стороны, обиженный после Мюнхена Литвинов не скрывал от Запада возможного прекращения попыток найти коллективное решение проблем безопасности в Европе. Галифаксу он мрачно передал: «Как только гегемония Германии твердо установится в Европе, а Франция будет нейтрализована, Гитлер сможет напасть либо на Великобританию, либо на Советский Союз. Он выберет первый вариант, потому что тот сулит ему гораздо больше выгод, открывая возможность заменить Британскую империю германской. А для того чтобы преуспеть в этом, он предпочтет договориться с СССР» 159.

Своим бездействием «обиженный» Литвинов сумел достичь гораздо большего, чем активными попытками создать эффективную систему коллективной безопасности в Европе. Предоставленные Англией гарантии Польше сразу сделали СССР ключевым игроком в европейской политике. «Мы прекрасно понимаем, что без нас невозможно ограничить и сдержать агрессию в Европе, — писал 4 апреля Литвинов полпреду в Берлине Мерекалову, — и за наше содействие в дальнейшем придется хорошо заплатить» 160. Платить англичанам было нечем, но уже в ходе мартовского кризиса они вынуждены были сами обратиться к Советскому Союзу за помощью, приглашая Москву вернуться в большую европейскую политику. Правда, Чемберлену трудно было признать свое поражение и полностью отказаться от предвзятого отношения к России. Его мартовские попытки усадить за общий стол переговоров СССР и Польшу ни к чему не привели. Они напоминали скорее плохо продуманные шаги, имевшие цель устрашить Гитлера самим фактом переговоров, оказать на него сдерживающее воздействие исключительно дипломатическим путем. Гитлер не испугался. К середине апреля это стало понятно всем, кроме самого Чемберлена. И тогда Литвинов с благословения Сталина предпринял свою последнюю попытку создать антигитлеровский альянс. 17 апреля он предложил Англии и Франции заключить полноценный союз. «Англия, Франция, СССР, — говорилось в советском предложении, — заключают между собою соглашение сроком на 5-10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств. Англия, Франция, СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств» 161.