Чтение онлайн

В создавшейся ситуации всех «выручила» Голландия, предоставившая политическое убежище экс-кайзеру. Она отказалась выдать его, чем наделала много шума и заслужила громкие упреки от стран Антанты. На деле же в Париже и Лондоне облегченно вздохнули, хотя на словах и грозились лишить Голландию членства в будущей Лиге Наций. После голландского отказа Антанта решила без каких-либо публичных разбирательств объявить Германию (а не одного кайзера) виновницей развязывания войны и всевозможных преступлений в ходе нее. Англичанам и французам понравилась точка зрения Ллойд Джорджа, посчитавшего, что «мы сами являемся теперь творцами международного права и можем сказать лишь, что международное право должно быть основано на справедливости» 143. В результате в текст мирного договора была включена 231-я статья, где говорилось, что «Германия принимает ответственность за себя и своих союзников за причинение всех потерь и разрушений, которые понесли Союзные и Объединившиеся Державы и их народы в результате войны, навязанной им агрессией Германии и ее союзников». Персонально Вильгельму II мирный договор (статья 227) тоже обещал суд, который в неопределенном будущем должны были провести представители США, Великобритании, Франции, Италии и Японии, но никаких серьезных шагов в этом направлении Союзники больше не предпринимали. Немцы подписали мирный договор, но статью о своей виновности не признавали с самого начала, а без рассмотрения всех вопросов и решения трибунала Союзникам трудно было аргументированно ссылаться на эту статью. Прошло всего несколько лет после окончания мировой войны, и в 1924 году канцлер Вильгельм Маркс уведомил британского премьера-лейбориста Рамсея Макдональда о том, что на основании вновь опубликованных в разных странах документов Германия сама собирается обратиться в международный суд для пересмотра статьи о своей виновности в развязывании войны. В суд немцы так и не обратились, но и без него виновными себя не считали.

Конечно, в Берлине внимательно следили за всем, что происходило в Париже, но каким-то образом влиять на ход событий Германия все равно не могла, да и не очень стремилась. Правда, несколько раз немецких представителей вызывали в оккупированный американцами Трир, но лишь для того, чтобы продлить действие соглашения о перемирии. Первый раз это произошло 13 декабря 1918 года. Фош вручил германской делегации, прибывшей в том же составе, что и в Компьен, текст продления перемирия (до 17 января следующего года), в который было внесено одно добавление. Союзники получали право занять при необходимости десятикилометровую зону на правом берегу Рейна от голландской границы до Кёльна. Эрцбергер не стал возражать. Он лишь заметил, что его правительство даже в условиях революционных беспорядков выполнило все принятые в Компьене обязательства, но Союзники так и не наладили обещанное снабжение Германии продовольствием 144.

В следующий раз германская делегация прибыла в Трир 15 января. На этот раз переговоры велись исключительно о поставках продовольствия. Вместе с Фошем и Эрцбергером с обеих сторон прибыли многочисленные эксперты, которые должны были найти решение проблемы поставок. Текст Компьенского перемирия продлевал блокаду Германии, но содержал обещание Союзников самим организовать поставки «в необходимых размерах». Ничего подобного сделано не было, и теперь выяснялось, что американские военные склады в Европе завалены продовольствием, приготовленным для весенней кампании 1919 года. Девать его американцам было некуда, но они требовали за продукты питания денег и заниматься благотворительностью не собирались. Для администрации Вильсона это был политический вопрос. Закупочные цены в Америке во время войны находились на очень низком уровне, и демократы, после октябрьского поражения на выборах, не хотели окончательно лишиться поддержки фермеров, субсидировав не их, а немцев. К тому же было вообще неясно, согласится ли враждебный президенту Конгресс выделить такие субсидии. Перед американцами стояла дилемма — сгноить складские запасы свинины и зерна или найти для них рынок сбыта. Германия была бы идеальным выходом, и немцы готовы были платить за еду, но денег у них было немного, а французы требовали, чтобы эти деньги шли, в первую очередь, им в счет репараций. Да и англичане желали получить свою долю. Получался замкнутый круг. Американцы советовали немцам потратить часть валютных резервов на закупку у них продовольствия. Французы категорически возражали и советовали немцам перевести свой золотой запас и монетный двор подальше от революции во Франкфурт, который был в зоне быстрой досягаемости войсками Союзников. Существовал, правда, вариант, по которому Германия могла получить продовольствие в обмен на торговый и рыболовецкий флоты 145, но он не вызвал энтузиазма у немецких частных судовладельцев. Так или иначе, но немцы снова подписали продление сроков перемирия, однако обещанного еще в Компьене продовольствия они так и не увидели.

Между тем для Франции и Англии все более важный характер приобретал вопрос репараций. В отличие от Соединенных Штатов, изрядно заработавших на войне, союзники по Антанте закончили Первую мировую с огромными финансовыми дырами. Англия задолжала Соединенным Штатам 4,7 миллиарда долларов. Франция была должна США 4 миллиарда долларов, и еще 3 миллиарда — Британии 146. Все было бы не так плохо, если союзники по Антанте имели бы хоть какие-то шансы получить обратно долги России, Румынии, Италии и, по мелочи, ряда других воевавших стран. Но всерьез на это никто не надеялся. Франция к тому же закончила войну с огромными разрушениями. Ее экономика находилась в плачевном состоянии. «Большая часть разрушений, — оценивал экономические последствия войны для Франции А. Тардье, — производилась систематически и не во время боев, а с целью надолго разорить оккупированные местности и подготовить почву для выгодного сбыта германской продукции в будущем. Такая концепция войны, подчеркивая ответственность побежденного теперь агрессора, вдвойне оправдывала самое полное возмещение понесенных убытков» 147. Таков был подход французов к вопросу репараций. Германия должна была заплатить за все, а если получится, то даже больше. «В определенной степени это было вопросом тактики, — считал британский эксперт Джон Кейнс. — Когда предполагается, что результат явится итогом компромисса, многие считают разумным начинать с завышенных требований» 148. Англия недолгое время пыталась договориться с Соединенными Штатами о списании либо реструктуризации своих долгов, но когда стало понятно, что это ей не удастся, присоединилась к Франции.

Вопрос о репарациях с Германии Союзники начали обсуждать еще до подписания перемирия, и между ними сразу же наметились разногласия. В знаменитых «Четырнадцати пунктах» Вильсона, на основании которых стороны, как считалось, договорились о прекращении военных действий, шла речь только о «восстановлении» разрушений, допущенных на территории Бельгии (пункт 7) и в оккупированной части Франции (пункт 8). В тексте Компьенского перемирия упоминалось уже о «репарациях за причиненные разрушения» (статья 19). То есть везде говорилось о том, что надо восстановить разрушенное, и немцы с этим не спорили. На мирной конференции комиссия по репарациям приступила к работе 3 февраля, и, как вспоминал чуть позже экономический советник американской делегации Томас Ламонт, «вопросы о том, сколько Германия должна заплатить, как она должна выплачивать репарации и какие меры должны быть предусмотрены для гарантии платежей, были самыми трудными изо всех, обсуждавшихся на конференции» 149. И это не было преувеличением. Вопросы размеров и способов выплаты Германией репараций действительно вызывали самые острые дискуссии между Союзниками на конференции. Хотя в задачи комиссии по репарациям входило также и определение необходимых рамок для нормального функционирования германской экономики, как вспоминал впоследствии тот же Ламонт, «во Франции было достаточно людей, которые хотели бы стереть Германию с карты и видеть ее экономику полностью разрушенной» 150. В принципе, участникам мирной конференции предстояло дать ответы на три вопроса, касающиеся репараций. Во-первых, насколько требования Союзников могут выходить за рамки обещаний, данных немцам при подписании соглашения о перемирии? Во-вторых, насколько разумным было выдвигать максимально жесткие требования Германии? И, наконец, в-третьих, насколько Германия была в состоянии выполнить предъявленные ей требования? 151

Союзники, естественно, не могли сразу назвать сумму причиненного ущерба, и ее первоначально предполагалось подсчитать в ходе конференции. Здесь сразу же стали возникать споры. Исходя из «Четырнадцати пунктов» Вильсона, львиную долю за полученные разрушения (в том числе сознательное приведение немцами в негодность французских шахт, разрушение конкурентоспособных предприятий и т. п.) должна была получить Франция. Англию разрушения почти не затронули. Но в финансовом плане основную тяжесть войны вынесла на своих плечах именно Англия. И такой подход, при котором учитывались разрушения, но не считались финансовые затраты, англичан категорически не устраивал. А ведь был еще в британской делегации и почти глухой премьер-министр Австралии, лейборист и профсоюзный активист Билли Хьюз, который кричал (из-за глухоты) на конференции, что разорившиеся во время войны австралийские фермеры также хотят получить причитающуюся им долю от Германии. «Некоторые народы не были на этой войне так близко к пламени пожара, как это довелось нам, британцам, — громыхал Хьюз, тряся пальцем в сторону американцев, — и они остались неопаленными. Поэтому у них такой обособленный, расчетливый взгляд» 152. То есть стороны долго не могли решить, что именно следует подсчитывать. Предварительные цифры назывались самые разные 153. Больше всех обычно насчитывали французы. По их оценкам, общая сумма убытков, понесенных Союзниками, составляла 350 миллиардов франков, а прямых военных издержек — еще 700 миллиардов. Более того, с учетом косвенных убытков (потери на производстве, прибылей от торговли и др.), а также процентов по рассрочке платежей, французы доходили до 10 триллионов франков 154. Эта цифра была настолько нереальной с точки зрения платежеспособности Германии (английские эксперты определяли максимально возможные выплаты в 24 миллиарда фунтов стерлингов 155, что было значительно меньше, но тоже нереально), что даже французы прекрасно понимали это. Поэтому министр финансов Франции Луи-Люсьен Клоц всегда настаивал на внесении в документы Союзников фразы, оговаривающей сохранение «права предъявления дальнейших требований и претензий — репарации понесенных убытков» 156. Для немцев это означало, что они должны были подписать открытый вексель, любую сумму которого Союзники могли проставить позже. Естественно, это заставляло Германию нервничать, и немецкие финансисты постоянно подчеркивали, что, «чем скорее Германия узнает, сколько она должна выплатить, тем быстрее адаптирует к выплатам свою экономику и начнет платить» 157.

Разногласия между Союзниками в том, что считать «причиненными разрушениями» и за что взимать с Германии выплаты, проявлялись даже в терминологических спорах 158. Французы в большинстве своем предлагали называть будущие немецкие выплаты «контрибуцией» (indemnity), тогда как англичане настаивали на «репарациях» (reparation). По большому счету, особой разницы между этими выплатами не было (некоторые эксперты даже перечисляли их через запятую), но французам казалось, что за счет контрибуции, позволявшей взыскать все военные издержки, они смогут получить больше. Вильсон и американцы не хотели ничего слышать о контрибуции и готовы были вести речь лишь об умеренных репарациях. Англичане вели себя непоследовательно. Ллойд Джордж то заявлял об умеренности, как, например, в своей мартовской декларации, написанной в Фонтенбло, то, подобно французам, называл нереальные цифры. Он сам поставил себя в двойственное положение. Одним из популярных лозунгов «купонных» выборов в Британии в декабре 1918 года был «Гунны заплатят!» Его тиражировала пресса Нортклиффа, его использовали все боровшиеся за места в послевоенной палате общин партии. Ллойд Джордж пользовался этим лозунгом, возможно, осторожнее других кандидатов, но и он обращался к нему, обещая максимально возможные репарации с Германии. «Во-первых, поскольку речь идет о справедливости, — говорил он, выступая перед избирателями в Бристоле, — мы имеем полное право потребовать от Германии возмещения всех наших военных расходов. Во-вторых, мы и намерены потребовать возмещения всех наших военных расходов» 159. В результате усилий Нортклиффа и предвыборных выступлений будущих членов палаты общин английское общественное мнение требовало максимальных взысканий с поверженного противника, а любая умеренность по отношению к немцам вызывала у англичан негодование. Во время мирной конференции Ян Смэтс, видя колебания Ллойд Джорджа, настойчиво советовал ему «вернуться в Англию и обратиться к палате общин, смело признавшись, что его предвыборные оценки платежеспособности Германии оказались ошибочными» 160. Ллойд Джордж не рискнул. Он прекрасно понимал, что возглавляемое им коалиционное правительство может рухнуть из-за вопроса о репарациях. 9 апреля в The Times появилось письмо, подписанное 200 членами палаты общин от коалиции. Премьер-министру напоминали о его предвыборных обещаниях и требовали объясниться 161. Объясняться пришлось находившемуся в Лондоне Эндрю Бонар Лоу, который сделал это совсем не убедительно. Ллойд Джордж предпочел остаться в тени и отступить.

Сложилась тупиковая ситуация. С одной стороны, политики, поддерживаемые общественным мнением, хотели взыскать с Германии все прямые и косвенные издержки войны, с другой — многие понимали, что немцы просто не в состоянии оплатить их. Особенно тяжело определиться с суммой репараций было французскому правительству. Все соглашались с тем, что Франция подверглась в ходе войны наибольшим разрушениям. Ожидания французского общества были поэтому столь высоки, что любая реальная для Германии сумма могла вызвать шквал критики и смену правительства. В какой-то момент французы, поддержанные англичанами, стали убеждать президента Вильсона в том, что любая фиксированная сумма репараций приведет к отставке их правительств, смене французских и английских представителей на конференции и необходимости начинать обсуждение всех вопросов сначала 162. Формула Клоца, предусматривавшая возможность последующего увеличения суммы репараций, виделась чуть ли не единственным выходом для Клемансо и Ллойд Джорджа. Против, однако, твердо выступали американцы. Они требовали определить фиксированную сумму, которая включала бы только компенсацию за причиненные Германией разрушения. Чрезмерные требования «очевидно несовместимы с тем, что мы специально обозначили для немцев (в «Четырнадцати пунктах». — И. Т.), и чего мы не можем теперь, сохраняя честь, изменить только потому, что за нами сила», — инструктировал президент полковника Хауза 163. Но и Вильсон периодически оказывался бессилен, уступая напору Антанты. Вначале раздававшиеся со всех сторон требования заставили его согласиться с включением в счет репараций суммы военных пособий и пенсий, которых насчитали в общей сложности на 15 миллиардов долларов. «Вы хотите сказать, что Франции полагается компенсация за разрушенную заводскую трубу, но не полагается за человеческие жизни? — в запале популизма полемизировал Ллойд Джордж с Вильсоном. — Вы цените заводскую трубу больше солдатской жизни?» 164 Вильсону нечего было возразить. А затем президент фактически согласился и с формулой Клоца.

Был момент, когда в конце февраля 1919 года, после долгих и бурных дискуссий, сложилось впечатление, будто Франция и Англия в целом смогли определиться с суммой репараций, которую следовало предъявить Германии. «Приходили Томас Ламонт и Вэнс Маккормик, чтобы доложить о достигнутом в комитете по репарациям прогрессе, — записал 21 февраля в дневнике полковник Хауз. — Дела у них движутся, и есть основания надеяться, что составление отчета займет не так много времени. Британцы хотят предварительно остановиться на общей сумме требований в 120 миллиардов долларов, а французы считают, что Германия должна заплатить общую сумму в 200 миллиардов... Они предлагают растянуть платежи на пятьдесят пять лет. Я считал британцев такими же ненормальными, как и французов, но они оказались в два раза более вменяемы, что оставляет им большой простор для дальнейшего сумасшествия. Наши специалисты полагают, что максимум (который можно требовать от Германии. — И. Т.) не должен превышать 22 миллиарда долларов» 165. В конечном итоге американские эксперты определили общую сумму разрушений во Франции в 15 миллиардов долларов. Если добавить к ним еще и сумму пенсий, которую Германия должна была выплатить, то всего получалось 30 миллиардов долларов. Французские эксперты после долгих дебатов готовы были согласиться на 40 миллиардов, а английские — на 47,5 166. Казалось, что наметилось какое-то приемлемое для всех решение. Но тут в дело снова вмешались политики. Клемансо и Ллойд Джордж никак не хотели соглашаться с такими «мизерными» репарациями. Эти суммы совершенно не соответствовали их предыдущим публичным заявлениям и обещаниям. Споры о цифрах снова продолжились и не прекращались уже до завершения работы мирной конференции. Выход был найден в создании постоянной комиссии по репарациям. Клемансо и Ллойд Джордж поняли, что такая комиссия не сможет вовремя согласовать единую цифру и мирный договор будет подписан без нее. А там уже вступала в действие формула Клоца.

В дальнейшем сумма репараций постоянно менялась и уточнялась Союзниками в течение многих лет на разных конференциях. В тексте мирного договора с Германией были указаны лишь общие основания, по которым Германия должна была платить. Вводная статья главы о репарациях мирного договора заявляла, что «правительства Союзных и Объединенных держав подтверждают, а Германия принимает ответственность за себя и своих союзниц за потери и разрушения, которые понесли Союзные и Объединенные государства и их граждане вследствие войны, навязанной им агрессией Германии и ее союзниц» (ст. 231). Далее победители признавали, что Германии не хватит ресурсов, чтобы в полном объеме оплатить причиненные ею потери и разрушения, но Союзники «требуют, а Германия соглашается, что она компенсирует все разрушения, причиненные гражданскому населению Союзных и Объединенных государств. и в целом всех (курсив мой. — И. Т.) разрушений, как это определено в Приложении 1» (ст. 232) 167. Это спасительное для Союзников слово «всех» позволяло считать сумму репараций по формуле Клоца, дополняя их по необходимости каждый раз новыми требованиями. Такие «уточнения» делались впоследствии не один раз, причем в обе стороны. Рассказать обо всех последовавших изменениях в рамках данной книги просто невозможно. Слишком объемен материал. Да и подсчеты различных политиков и экономистов разнятся. В каких-то из них учитываются отобранные у Германии территории (включая все колонии), шахты, заводы, железные дороги и другие промышленные объекты, а в других — нет. Когда через год после подписания мирного договора Ллойд Джордж в письме новому французскому премьеру Александру Мильерану все-таки высказался за твердо фиксированную сумму репараций, бывший уже в отставке Клемансо назвал это «началом капитуляции» 168.

К этому времени не только британский премьер, но и многие другие политики, включая французов, стали постепенно понимать, что на мирной конференции победители избрали неверный путь в отношении германских репараций. Новому пониманию в немалой степени способствовали публикации знаменитого английского ученого-экономиста, одного из создателей современной макроэкономической науки Джона Мейнарда Кейнса. На мирной конференции Кейнс находился в числе британских экспертов, представляя министерство финансов. Но еще во время войны, в 1917 году, этот тридцатитрехлетний, двухметрового роста экономист представил правительству Британии доклад, предлагавший рассрочить послевоенные репарации с Германии на несколько десятков лет, взимая их по мере восстановления и роста германской экономики. Некоторые выводы Кейнса, заключавшиеся в том, что «с экономической точки зрения надо предпочесть по мере возможности возмещение натурой всякому денежному возмещению, а взносы наличными должны быть рассрочены на значительный период времени», Ллойд Джордж запомнил и в целом одобрил 169. Хотя воплотить их в жизнь на самой мирной конференции оказалось непросто. Над участниками постоянно довлели политические соображения. Да и Франция, как могла, противилась любым «поблажкам» Германии. Британский премьер, однако, не уловил либо сознательно упустил главную мысль Кейнса, подробно изложенную им в книгах, опубликованных вскоре после завершения основной части мирной конференции.