Чтение онлайн

Кейнс исходил из того, что накануне войны «вокруг Германии, как центральной опоры, группировалась вся остальная европейская экономическая система, и благополучие всего континента во многом зависело от деятельности и процветания Германии. Ускоренный экономический рост, — утверждал Кейнс, — делал Германию надежным рынком для продукции ее соседей, а в обмен германская торговля снабжала их всем необходимым по низким ценам» 170. Кейнс основывал свои рассуждения на данных предвоенной торговой статистики, свидетельствовавшей о тесном переплетении и взаимозависимости европейских экономик, локомотивом которых выступала Германия. Отсюда он делал вывод о необходимости ускоренного экономического восстановления послевоенной Германии, а задачей мирной конференции, по его мнению, должно было стать не только торжество справедливости, но «в не меньшей степени возрождение жизни и вылечивание ран» 171. Иными словами, Кейнс считал, что надо вырастить дерево, чтобы в дальнейшем собирать его плоды, а не рубить под корень на древесину. Понятно, что такая позиция находила много противников не только во Франции, но и в его родной Англии. Дж. Кейнс проиллюстрировал действие репараций на примере немецкого угля, до войны бывшего одним из важных факторов экономического процветания Германии 172. В 1913 году Германия добыла 191,5 миллиона тонн угля. Из этого количества 19 миллионов тонн было потреблено самой угольной промышленностью, а 33,5 миллиона тонн — экспортировано, оставляя, таким образом, на нужды Германии (промышленность, железные дороги, энергетика, сельское хозяйство, частный сектор) 139 миллионов тонн. В годы войны добыча угля в Германии серьезно сократилась, и в первой половине 1919 года составила (уже без учета Эльзаса-Лотарингии) около 50 миллионов тонн, что гипотетически допускало по итогам года цифру в 100 миллионов тонн. Если вычесть из нее то количество, что необходимо для работы самой угольной промышленности (учитывая потери территорий, Кейнс условно определил эти потребности в 12 миллионов тонн), то на нужды восстановления собственно германской экономики оставалось гораздо меньше, чем она потребляла до войны. Экономика, конечно, съежилась за счет изъятых территорий, но и производительность труда у голодных и изувеченных рабочих, которые пришли на смену довоенным, была ниже. Кроме того, рабочий день в Германии сократился с 8,5 до 7 часов, а многие шахты нуждались в обновлении. Поэтому одни факторы компенсировались другими. По условиям мирного договора Германия обязана была поставлять победителям (Бельгии, Франции, Италии) в качестве репараций и возмещения за разрушенные шахты более 40 миллионов тонн ежегодно, что оставляло ей самой меньше 60 миллионов тонн, из которых надо было вычесть то, что потребляла сама угольная промышленность. К этому надо добавить экспортные поставки германского угля. Если Швейцария и Скандинавия еще могли как-то обойтись без него, то Австрия и Венгрия, экономика которых пребывала еще в более плачевном состоянии, чем германская, могли без угля не выжить (до войны Германия ежегодно поставляла империи Габсбургов 13,6 миллиона тонн). Короче говоря, Германия могла выплачивать угольные репарации только за счет сокращения собственной экономики. Стать локомотивом экономического возрождения Европы в такой ситуации она уже никак не могла. Кейнс называл эти условия «Карфагенским миром Клемансо» (по аналогии с известной сентенцией древнеримского сенатора Марка Катона, заканчивавшего все свои выступления фразой «Карфаген должен быть разрушен». — И. Т.) и противопоставлял их «Четырнадцати пунктам» Вильсона 173.

К началу мая 1919 года, после трех с половиной месяцев напряженной работы, непрерывных споров и шатких компромиссов, текст мирного договора с Германией был, наконец, готов. Германскую делегацию вызвали в Париж для ознакомления с тем, что Германии предстояло подписать. Первоначально Союзники планировали, что немцы должны появиться в Париже 25 апреля. Об этом их известили телеграммой, отправленной за пять дней до назначенной даты. По сути, германскую делегацию вызывали «повесткой в суд». Немцы ответили в том же стиле, отписав, что за договором приедут три чиновника с Вильгельмштрассе, которые заберут текст и доставят его в Берлин. Это уже никак не устраивало Союзников. Не могли же Клемансо, Вильсон и Ллойд Джордж вручить договор простым курьерам! «Мы не можем встречаться с такими посланцами, — возмутился Ллойд Джордж. — Подобная процедура будет выглядеть для нас оскорбительной» 174. Пришлось Союзникам идти на попятную. Новый срок был предварительно согласован по дипломатическим каналам с немцами и назначен на 7 мая. Первый раунд финального противостояния остался за Германией. Союзники решили отыграться на церемонии вручения договора. Она была специально продумана таким образом, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, кто является судьей, а кто — подсудимым. Сама процедура была перенесена из Парижа, где проходила вся работа мирной конференции, в Версаль, где почти полвека назад была провозглашена Германская империя. Правда, пока еще не в Зеркальный зал Версальского дворца, а в Trianon Palace Hotel. Рассадка участников церемонии не должна была оставить у германской делегации никаких сомнений в том, что их страна является подсудимой на этом хорошо поставленном спектакле. В центре зала поставили большой подковообразный стол, за которым разместились все победители. Во главе этого своеобразного трибунала восседал хозяин конференции — Жорж Клемансо, по обеим сторонам от которого сидели Вильсон и Ллойд Джордж, а далее — лидеры всех остальных делегаций. Столик для немцев был помещен внутрь этой большой подковы, так что они были с трех сторон окружены победителями. А за спиной германской делегации находились специально приглашенные гости и несколько десятков журналистов, призванных запечатлеть для истории первый акт выносимого вердикта.

Церемония началась в три часа дня. После того как победители расселись, в зал пригласили войти немцев. Их было шестеро во главе с министром иностранных дел Веймарской республики графом Ульрихом фон Брокдорф-Ранцау. Представитель старинного аристократического рода, карьерный дипломат, встретивший войну германским посланником в Копенгагене, этот сухопарый пятидесятилетний человек с гордой осанкой и щеткой усов над верхней губой считался «белой вороной» в «безродном» правительстве социалистов. Его побаивались. В Европе ходили слухи, что один из предков министра, маршал Ранцау, был настоящим отцом французского короля Людовика XIV. Когда французы как-то прямо спросили его об этом, то услышали в ответ: «О да! В моей семье последние триста лет Бурбонов рассматривали побочной ветвью бастардов» 175. Он согласился возглавить дипломатическое ведомство новой Германии в тяжелый период хаоса и борьбы с революцией. Других претендентов на этот пост, обладавших необходимыми знаниями и известностью в дипломатической среде, тогда просто не было. Кроме него, в делегацию входили два других члена правительства (министр юстиции и главный почтмейстер), президент Прусской национальной ассамблеи и два эксперта — по экономическим вопросам и международному праву. Приветствуя бывшего противника, впервые появившегося на мирной конференции, присутствовавшие дружно встали. Когда все снова расселись, поднялся председательствовавший Клемансо и произнес короткое вступительное слово, после чего передал немцам для ознакомления их экземпляр объемистого текста мирного соглашения. «Настало время, когда мы должны подвести итоги, — пафосно произнес французский премьер. — Вы просили нас о мире. Мы готовы предоставить вам мир» 176. Германская делегация готовилась к обсуждению проекта мирного соглашения в Париже. Поэтому она и приехала заранее, за неделю до намеченного срока. С собой немцы привезли массу документов и выкладок, обосновывающих их позицию. Они надеялись на какую-то дискуссию даже 7 мая, в день вручения им текста соглашения. Но этого не произошло. Союзникам не надо было никакого обсуждения. Немцы должны были забрать подготовленный документ в Берлин. Им давалось две недели на ознакомление с ним и предоставление своих замечаний в письменном виде.

Существуют различные мнения относительно того, насколько хорошо немцы знали, что содержится в статьях переданного им соглашения. Большая четверка с самого начала работы решила избегать публичного обсуждения всех рассматриваемых вопросов. Союзники опасались, что ранняя огласка готовившихся условий мира может вызвать социальный взрыв в Германии. Условия мира «будут переданы немцам, когда они приедут в Версаль, — объяснял еще в начале апреля Ллойд Джордж своему приятелю, газетчику Джорджу Ридделлу. — Если условия опубликовать заранее, положение германского правительства может сделаться невыносимым. Такие условия могут вызвать революцию. Мы будем очень строго следить за всяким несоблюдением нашего решения и накажем любое издание, которое опубликует условия до того, как мы предадим их огласке» 177. Однако при таком большом количестве участников конференции, включая многочисленных экспертов, сохранить все в секрете было абсолютно нереально. Немцы, как и многие второстепенные делегации, могли не знать деталей, но принципиальные решения Союзников были им, безусловно, известны. Кроме статей, посвященных репарациям, по которым среди победителей был слишком большой разброс мнений. То, что Германия должна будет подписать открытый вексель, немцы узнали лишь получив текст соглашения.

А дальше произошло то, что долго потом обсуждали сами участники, а вслед за ними и историки. Брокдорф-Ранцау не поднялся со стула для ответного выступления. Он зачитал свою сорокаминутную речь сидя. Клемансо не прерывал германского министра, не просил его встать, хотя в зале отчетливо слышался недоуменный и возмущенный ропот. Германскому министру дали закончить выступление, но все расценили его поступок как проявление открытого неуважения к победителям. В своей речи Брокдорф-Ранцау не только защищался, но и нападал на Союзников. С самого начала он не согласился с тем, что из Германии пытаются сделать единственного виновника войны. Брокдорф-Ранцау допускал, что его страна была виновна в разрушениях, причиненных германской армией в Бельгии и северной Франции. Германия, говорил он, готова участвовать в восстановлении разрушенного и заплатить справедливые репарации Бельгии и Франции. Но все это было совершено во время войны ради достижения победы. Теперь война уже много месяцев как окончена, однако Союзники до сих пор не отменили блокады, что привело к смерти «сотен тысяч мирных жителей, погибших после 11 ноября... Они были уничтожены хладнокровно и целенаправленно уже после того, как наши противники добились ясной и гарантированной победы». Более того, вместо того чтобы организовать очищение бывших полей сражений в Бельгии и Франции «на основе ясного и делового понимания», Союзники продолжают использовать для этого германских военнопленных как «каторжан». Правда, в конце выступления германский министр, который не знал точного содержания переданного ему многостраничного текста, на всякий случай примирительно заметил, что германская делегация изучит текст соглашения «в надежде на то, что наша встреча может закончиться выработкой такого документа, который смогут подписать обе стороны» 178. Подобная надежда, однако, испарилась уже вечером того же дня.

Стоит сказать, что всем этим германский демарш не ограничился. Уже направляясь по завершении церемонии к выходу, Брокдорф-Ранцау остановился в дверях, повернулся лицом к остававшимся на своих местах мировым лидерам, окинул их долгим взглядом и демонстративно закурил. Лишь после этого он покинул зал. Что это было — жестом отчаяния, протестом или попыткой справиться с крайним волнением, никто так и не понял. Естественно, что со всех сторон на германскую делегацию обрушился шквал обвинений. Ллойд Джордж вернулся в свои апартаменты очень возбужденным, находясь на грани нервного срыва. Мисс Стивенсон он признался, что готов был «вскочить и ударить» германского министра, и ему «было чрезвычайно трудно усидеть на месте. Впервые он почувствовал, что ненавидит их (немцев. — И. Т.) также, как французы» 179. Поостыв, немцы решили, что переборщили, и в дальнейшем стали объяснять поведение своего министра чрезмерным волнением. Возможно, так оно и было, хотя сам Брокдорф-Ранцау утверждал впоследствии, что его нервы были не при чем. Но то, что германский министр все дни пребывания в Версале сильно нервничал, заметили тогда многие. Член американской делегации на конференции посол Уайт, который встречался с Брокдорфом-Ранцау накануне церемонии 7 мая, отметил, что «никогда еще не видел ни одного дипломата в столь сильном нервном возбуждении». Поэтому он предположил, будто германский министр просто боялся встать, опасаясь, что «ходившие ходуном ноги» подведут его и он рухнет на пол 180. Так это было или иначе, но германскому министру удалось в полной мере продемонстрировать свое отношение к тому, что происходило последние месяцы в Париже. Когда уже в гостиничном номере Брокдорф-Ранцау бегло ознакомился с текстом переданного ему соглашения, он сказал: «Этот объемистый том совершенно не нужен. Они могли бы отразить все в одной статье — Германия прекращает свое существование» 181. Теперь оставалось ждать официальной реакции германской стороны на переданный ей текст мирного соглашения.

Еще до отъезда домой Брокдорф-Ранцау от имени всей германской делегации послал в Берлин телеграмму, информирующую премьер-министра Шейдемана и президента Эберта о том, что полученный договор нельзя подписывать ни в коем случае. Следующие три недели (срок ответа был продлен) немцы готовили обстоятельные замечания к полученному тексту. Суть их сводилась к тому, что мирное соглашение совершенно не соответствует «Четырнадцати пунктам» Вильсона и письмам Лансинга, на основании которых было заключено перемирие. Обо всем этом уже говорилось выше. Теперь немцы изложили свои возражения в письменном виде. Их ответ получился не намного меньше по объему, чем сам договор. Немцы рассчитывали, прежде всего, на поддержку американской делегации, но понимание пришло с другой стороны. Англичане вдруг осознали, что договор дает огромные преимущества Франции, а Германию низводит до уровня второстепенной державы. При таком раскладе Англии было бы крайне трудно вернуться к своей традиционной политике поддержания баланса сил в Европе. Мало того, условия соглашения создавали много предпосылок для возникновения новых войн и конфликтов в Европе. Нельзя сказать, что до германских замечаний никто в Англии не понимал этого. Ллойд Джордж на протяжении всей конференции пытался смягчить тяжелые для немцев условия мира, и периодически ему это удавалось, за что он часто подвергался беспощадной критике не только французской, и той части английской прессы, которую контролировал Нортклифф. Но во время конференции англичанам надо было идти на компромисс с французами, ненависть которых к Германии, как заметил Черчилль, «была нечеловеческой» 182, и американцами, для которых приоритетом была Лига Наций. Теперь же Ллойд Джордж, подталкиваемый собственными министрами, не мог не признать, что Союзники, как писали немцы, использовали в отношении одних и тех же принципов двойные стандарты, охотно применяя их, когда им было выгодно, и отвергая, когда это противоречило чьим-либо интересам 183. В результате же, как заметил на совещании британского руководства генерал Смэтс, получился документ, который «для целого поколения создаст атмосферу политического и экономического хаоса в Европе, и в долгосрочной перспективе вынудит Британию расплачиваться за это» 184. Было от чего растеряться, и Ллойд Джордж пошел на попятную. В какой-то момент он готов был заняться полной ревизией условий мирного соглашения с Германией.

Здравые мысли высказывали многие члены британской делегации. Бонар Лоу, например, полагал, что надо пересмотреть репарационную часть договора, сделав итоговую сумму фиксированной. Надо, объяснял он Ридделлу, чтобы немцы выпустили обязательства на погашение общей суммы, допустим, в 8 миллиардов фунтов, в счет которых ежегодно выплачивалось бы 300 миллионов 185. Англичане предлагали существенно сократить сроки оккупации Рейнланда (до двух-трех лет), пересмотреть границу в Силезии и сразу открыть Германии дорогу в Лигу Наций. Но во всех этих вопросах они столкнулись с твердым противодействием американцев и французов. Вильсон чувствовал, что ему надо было скорее возвращаться домой, где его длительное отсутствие вызывало плохо скрываемое недовольство не только республиканцев, но и демократов. Президент категорически не хотел задерживаться в Европе, чтобы снова рассматривать уже решенные вопросы. В узком кругу Вильсон стал жаловаться, что «очень устал» от Ллойд Джорджа, который «приходит теперь и заявляет, что боится, будто немцы не подпишут» договор 186. С французами было давно все ясно. На все предложения англичан Клемансо продолжал упорно твердить: «Я не могу согласиться на пересмотр того, что уже однажды было решено». А на угрозу Ллойд Джорджа ответил: «Если вы обратитесь к вашему парламенту, я обращусь к своему, а в случае надобности уйду в отставку, но я никогда не соглашусь с тем, что вы предлагаете» 187. Полковнику Хаузу Клемансо сказал 2 июня, что не согласится сократить сроки оккупации Рейнланда не то что до двух лет вместо намеченных пятнадцати, но даже до четырнадцати лет и трехсот шестидесяти четырех дней. Также было и с остальными предложениями англичан. Причем никаких новых аргументов Клемансо не приводил. На вопрос Хауза, а что, собственно, Клемансо имеет против вступления Германии в Лигу Наций вместе с другими странами, французский премьер ответил, что он просто не хочет этого, и все! 188 Со своей стороны, маршал Фош еще в середине мая, когда стало очевидно, что немцы не примут договор в том виде, в котором он был им предложен, отбыл в занятый союзными армиями Рейнланд, чтобы готовить вторжение в Германию. Тогда же Ллойд Джордж попросил Ридделла сообщить об этом в газетах, чтобы немцы заранее знали, что их ждет, если они откажутся подписать мирный договор 189. В конечном итоге Ллойд Джорджу удалось добиться согласия Вильсона и Клемансо лишь на плебисцит в Силезии.

В самой Германии в течение семи недель, прошедших с момента получения текста договора и вплоть до его подписания 28 июня, кипели нешуточные страсти. Если мир стоял все это время на грани возобновления войны, то Германия — на пороге хаоса в условиях жесточайшего политического кризиса. 8 мая Эберт объявил «неделю национального траура», во время которой были отменены многие увеселительные мероприятия. В ходе нее по стране прокатились многочисленные протестные собрания и шествия, венцом которых стал двухсоттысячный митинг, состоявшийся 15 мая у здания Рейхстага. Выступая на нем, канцлер Шейдеман заявил, что правительство никогда не подпишет такого унизительного договора. Практически все германские политики заклеймили предложенные Союзниками условия как «насильственный мир» в противовес ожидавшемуся ими «справедливому миру». Но что делать дальше, никто в Германии не знал. Даже военные не могли предложить никакого сценария. Срочно призванный в столицу Людендорф смог лишь заявить, что ошибкой было заключение перемирия. «Германия глубоко пала, и пала по собственной вине, — констатировал знаменитый генерал. — Она больше не является великой державой и не представляет самостоятельного государства» 190. Грёнер протестовал против сокращения германской армии до 100 тысяч человек и требовал оставить в рейхсвере минимум 350 тысяч (примерно такой была его численность на конец мая 1919 года, и дальнейшее сокращение грозило обострением социальных проблем). Было ясно, что армия не сможет оказать серьезного сопротивления войскам Союзников, если они предпримут вторжение в Германию. К тому же армейские начальники были уверены, что при возобновлении боев на Западе в тыл немцам с готовностью ударит только что воссозданная Польша. Находились сторонники установления тесных экономических и даже политических связей с Советской Россией 191. Впрочем, таких было немного, поскольку сама Россия пребывала в тот момент в еще более разобранном и неопределенном состоянии, чем Германия.

Не все немцы верили в то, что Союзники решатся на вторжение в Германию. Брокдорф-Ранцау, например, считал это блефом. Он вообще занял странную позицию. Германия ответила, послав свои замечания Союзникам, и теперь ее министр иностранных дел и уполномоченный вести переговоры предлагал твердо стоять на своем, ничего не предпринимать и ждать уступок от противной стороны. Годом ранее похожая позиция, заявленная Троцким на переговорах с Германией, окончилась печально для России. Брокдорф-Ранцау, конечно, помнил об этом, но решил, что в нынешних условиях Союзники пойдут на уступки и возобновят переговоры. Колебания англичан, казалось, говорили в пользу такого подхода. Но сопротивление Ллойд Джорджа было быстро сломлено, и 16 июня немцам был фактически выдвинут ультиматум — либо Германия подписывает врученный ей текст мирного договора без каких-либо изменений, либо Союзники предпримут соответствующие шаги. О том, какими будут эти шаги, не говорилось, но все прекрасно понимали, что речь шла о вторжении. На ответ Германии давалось три дня, которые затем были продлены до семи часов вечера 23 июня. 20 июня германское правительство в полном составе ушло в отставку. Примеру коллег последовал даже центрист Маттиас Эрцбергер, бывший единственным министром, выступавшим за подписание мирного договора. Он давно перестал обращать внимание на общественное мнение, заклеймившее его «предателем» сразу же вслед за подписанием перемирия. Эрцбергер полагал, что вторжение войск Союзников на территорию Германии из-за отказа поставить подпись под мирным договором вызовет хаос и распад страны, на месте которой образуется сразу несколько государств. Некоторые из них, считал он, неизбежно станут «большевистскими», а в других установится правая диктатура. Лишь мирный договор давал возможность избежать такого сценария и оставлял шанс на возрождение в будущем 192.

22 июня президенту Эберту, которого уговорили не уходить в отставку вслед за правительством, с большим трудом удалось сформировать новый кабинет во главе с социалистом Густавом Бауэром и убедить Национальное собрание проголосовать за мирный договор. Решающую роль в этом сыграла позиция военного руководства, заявившего, что армия не готова сражаться. Последние возражения немцев касались статей, где говорилось об ответственности за развязывание войны и выдачу лиц, виновных в этом 193. В пересмотре этих статей Германии также было отказано. За три часа до истечения срока ультиматума немцы отправили в Париж сообщение о том, что они подпишут полученный ими текст. Начался последний акт драмы, связанной с завершением Первой мировой войны. В Париж «на заклание» отправились два никому не известных германских политика — министр иностранных дел нового правительства Герман Мюллер и министр транспорта Йоханнес Белл. Сама церемония подписания была намечена на 28 июня и должна была пройти в Зеркальном зале Версальского дворца, том самом, где в 1871 году была провозглашена Германская империя.