Чтение онлайн

Но этим критика со стороны Лоджа не ограничилась. В своем выступлении он поднял ряд принципиальных вопросов. Главным из них, как и ожидалось, стало отношение Устава Лиги Наций к доктрине Монро. Тактика была все та же. Лодж в принципе соглашался с тем, что доктрине уже сто лет и, возможно, она нуждается в пересмотре, но тогда необходимо четко понимать, что Америка получает взамен. «Доктрина Монро, — объяснял сенатор-республиканец, — основывается на принципе самосохранения... Настоящей сутью этой доктрины является то, что вопросы Америки должны решаться только американцами. Американский континент должен быть огражден от Европы и от ее вмешательства в чисто американские вопросы». Надо сказать, что, предвидя подобную критику, Вильсон чуть ранее пытался объяснять, что идея Лиги Наций является распространением принципов доктрины Монро на весь мир. Теперь Лодж делал удивленное лицо и разъяснял: «Доктрина Монро существует исключительно для защиты Американского полушария. Если вы распространяете ее на весь мир, она перестает существовать, поскольку она основана исключительно на разделении Американского полушария и всего остального мира» 66. Конечно, в этом вопросе и президент, и его главный оппонент лукавили. Идея доктрины Монро в корне отличалась от идеи Лиги Наций. Она обеспечивала не всеобщий мир на Американском континенте, а мир, диктуемый из Вашингтона. За время существования этой доктрины США не раз угрожали ввести свои войска в другие американские страны, причем не в случаях международных конфликтов, а когда ощущали угрозу своим интересам. Но доктрина Монро была в Соединенных Штатах таким фетишем, подвергать который сомнению было опасно для любого политика. В этом вопросе Вильсон вынужден был уступить, согласившись упомянуть о незыблемости доктрины Монро отдельным параграфом в Уставе, что по его возвращению в Париж породило новые проблемы уже с другими участниками мирной конференции.

И, наконец, Лодж прошелся в своем выступлении по угрозе потери Соединенными Штатами «политической независимости». Речь шла об использовании армии и флота США в конфликтах, которые никоим образом не будут затрагивать американские интересы. Вильсон, казалось, максимально застраховал себя в этом вопросе принципом единогласия, но юрист Кэбот Лодж упирал на то, что раз теоретически такая возможность существует, с ней необходимо считаться. Желают ли граждане Америки, вопрошал Лодж, обращаясь к народу с сенатской трибуны, чтобы их мужья, братья и дети «были насильно вовлечены в войну другими государствами, помимо воли Соединенных Штатов? Американцы должны всегда помнить, что у нас есть только один голос в исполнительном совете, один голос в общем собрании делегатов, и решения принимаются большинством голосов» 67. Это было уже сознательным передергиванием, но вперемешку с остальной критикой должно было усилить общее впечатление. Метод, давно опробованный в американском Конгрессе. Но и на этом Лодж не остановился. Он поднял крайне болезненную для Америки тему иммиграции. Неважно, что она была буквально высосана из пальца. Американский сенатор рассуждал следующим образом. Раз спорные вопросы, которые могут вызвать вооруженный конфликт, передаются на рассмотрение международного арбитража или Совета Лиги, то теоретически кто-нибудь может обратиться в эти инстанции с жалобой на Америку, ограничивающую иммиграцию. «Готовы ли мы предоставить другим государствам право решать, кто будет приезжать в Соединенные Штаты и становиться гражданами нашей страны? Готовы ли мы передать другим право решать, должны ли Соединенные Штаты допустить к себе поток рабочей силы из Японии, Китая или Индии?» 68 Последний пример был, конечно, совсем нечестным, но Лоджа это не смутило.

Вильсон был вне себя от возмущения. Ведь за три дня до выступления Лоджа он собрал тридцать четыре сенатора и конгрессмена на ланч в Белом доме и постарался, как советовал Хауз, рассказать им в непринужденной атмосфере о том, что происходит на мирной конференции в Париже, ответить на вопросы и развеять существующие опасения. Был на той встрече и республиканский сенатор от Массачусетса. Кэбот Лодж не задавал вопросов, не давал рекомендаций, но внимательно слушал, о чем говорили другие 69. Разговор президента с законодателями длился больше двух часов. За это время Вильсон ответил на многие вопросы, включая те, которые три дня спустя затронул с сенатской трибуны Лодж. После речи Лоджа в Сенате Вильсон окончательно разуверился в том, что с выступавшими против Лиги Наций сенаторами можно договориться. В какой-то степени он чувствовал себя униженным. Два часа он улыбался и разъяснял тем, кого не выносил, все сложности, связанные с созданием Лиги, и то, как он старался решить их в Париже. Ему казалось, что сенаторы поняли его доводы и оценили ту откровенность, с которой президент отвечал на их вопросы. И вот своим выступлением Лодж перечеркнул достигнутое, как думалось Вильсону, взаимопонимание. После того памятного обеда Вильсон один только раз собрал у себя сенаторов. Встречаться со многими из них стало для него сродни пытке. Он совсем перестал доверять им, даже некоторым своим приверженцам из Демократической партии.

Сторонники Вильсона из Лиги по принуждению к миру постарались сгладить в глазах американцев обструкцию сенаторов и провели 4 марта, за день до отплытия президента назад во Францию, массовое мероприятие в Нью-Йорке. Вильсон даже выступил там, как и бывший президент Тафт. Но в тот же день Кэбот Лодж предложил в Сенате резолюцию, где говорилось, что «Устав Лиги Наций в той форме, в которой он сейчас представлен на мирной конференции, не должен быть принят Соединенными Штатами». В настоящее время усилия американской делегации должны быть направлены на подготовку мирного договора с Германией, говорилось в предложении Лоджа, а Устав Лиги подлежит дальнейшему детальному обсуждению 70. То есть Лодж предлагал изъять Устав из текста мирного договора и заняться его переработкой. По процедурным причинам резолюция Лоджа не была выставлена на голосование в Сенате, но ее текст подписали тридцать семь сенаторов. Этого количества было достаточно, чтобы в дальнейшем заблокировать ратификацию Устава. К тому же Лодж воспользовался ситуацией и переслал текст подготовленной им резолюции вместе с подписями сенаторов в Париж. Теперь все на мирной конференции знали, что президент потерпел дома фиаско.

Во Францию Вильсон возвращался в подавленном состоянии. Он был зол на сенаторов, поставивших его в неловкое положение. Рикошетом досталось и Хаузу, которого Вильсон посчитал ответственным за постигшую его неудачу. Сразу по прибытии 15 марта в Брест, Вильсон холодно заметил полковнику: «Ваша идея совместного обеда стала полным провалом» 71. Их переломный разговор состоялся в поезде, по пути в Париж из Бреста, куда Хауз ездил встречать президента. Много лет спустя вдова Вильсона вспоминала, что ее муж «постарел лет на десять» после разговора с полковником. «Хауз сдал все, чего мы добились перед тем, как я покинул Париж, — якобы сказал Вильсон супруге. — Он согласился на компромиссы по всем вопросам, и теперь я должен начинать все сначала. Но на этот раз все будет тяжелее, поскольку он создал впечатление, что мои делегаты не согласны со мной» 72. Такое утверждение вызывает массу сомнений. Известно, что Эдит Вильсон, мягко говоря, недолюбливала Хауза. Ей не нравилось то влияние, которое полковник оказывал на ее мужа. Дальнейший разлад между Вильсоном и Хаузом, во время которого полковник повел себя далеко не лучшим образом, не добавил ему симпатий супруги президента. Тот памятный разговор в поезде был непродолжительным, и во время него Вильсон рассказал Хаузу о том, что случилось в Вашингтоне. Вряд ли у них было время детально обсудить еще и развитие событий на конференции, где, в отсутствие главных лиц, царило относительное затишье. Скорее всего, миссис Вильсон что-то перепутала (свои воспоминания она писала много лет спустя) или сознательно решила оговорить Хауза. Но слова о «провальном обеде» из уст Вильсона прозвучали. Об этом написал в дневнике сам Хауз. Очевидно, Вильсон не смог простить полковнику столь неудачно данного совета, и это послужило отправной точкой ухудшения их отношений. Так или иначе, но эти отношения, бывшие почти безоблачными в течение многих лет, стали резко портиться сразу после возвращения Вильсона в Париж. К концу мирной конференции от былой теплоты и доверительности между ними не осталось и следа. Вильсон все меньше следовал советам Хауза, а после завершения конференции полностью прекратил общение с ним.

Возвращение Вильсона на мирную конференцию не было столь же триумфальным, как его первое прибытие в Париж тремя месяцами раньше. Самым значимым событием за время его пребывания в Америке стало неудавшееся покушение на Клемансо. 19 февраля французский премьер был серьезно ранен местным анархистом (одна пуля попала ему в плечо, а другая застряла в легком), и многие полагали, что Клемансо выбыл из участия в конференции. Но семидесятивосьмилетний премьер, страдавший диабетом, продемонстрировал всем чудеса стойкости и живучести. Уже через несколько дней после покушения Клемансо, превозмогая боль, прогуливался в своем саду, принимал посетителей в строгом костюме и даже проводил у себя дома короткие совещания с министрами своего правительства. О том, что он пережил покушение и у него пробито легкое, напоминал лишь кашель, которым Клемансо периодически заходился впоследствии. Ллойд Джорджа в это время не было в Париже. На следующий день после отъезда Вильсона он уехал в Лондон, оставив вместо себя главу своего Форин Офис. Бальфура многие упрекали в том, что на мирной конференции он пребывал в состоянии летаргии 73. Во время присутствия во французской столице трех основных действующих лиц Бальфур действительно старался не вылезать на первые роли и сознательно находился в тени. Но оставшись, по сути, за главного на конференции, именно он смог значительно ускорить ее работу. Бальфур предложил комиссиям экспертов по границам, финансам и экономическим отношениям с Германией подготовить доклады к 8 марта, дню возвращения Ллойд Джорджа из Лондона. И это было выполнено. Конечно, деятельность экспертов носила больше технический характер, но в отсутствие главных действующих лиц, когда никто поминутно не одергивал и не давал ценных советов (сам Бальфур, дав указания, вернулся в свою «летаргию»), работа пошла значительно плодотворнее. Когда же три лидера вернулись, в Париже вновь закипели политические страсти, которые стали даже сильнее, поскольку на передний план вышли вопросы послевоенных границ и взыскания репараций с Германии. Вильсон мог быть доволен тем, что предусмотрительно завершил разработку основного текста Устава Лиги Наций до обсуждения условий мирного договора с Германией, многие из которых грозили перессорить участников конференции.

Устав, однако, нуждался в доработке. Во время пребывания в Америке Вильсон понял, что без некоторых дополнений и изменений Устав не пройдет утверждения в Сенате. Он согласился с необходимостью внести три важных изменения, которые были предложены сторонниками Лиги — лидером демократов в Сенате Хичкоком и бывшим президентом, республиканцем Тафтом. Прежде всего, надо было вставить в Устав слова о том, что он никоим образом не умаляет существование доктрины Монро. Это было главным. Кроме того, надо было дополнить Устав отдельным положением о выходе из Лиги Наций. Отсутствие такого пункта вызвало критику многих сенаторов, посчитавших, что США не могут принимать участия в бессрочном договоре. И, наконец, необходимо было упомянуть о невмешательстве Лиги во внутренние дела своих членов. Когда президент уже плыл через Атлантику, Уильям Тафт телеграфировал ему на борт «Джорджа Вашингтона»: «Скорее всего, уже одно упоминание доктрины Монро сделает Устав проходным (в Сенате), но вместе с (двумя) другими дополнениями он точно будет принят» 74. Предстояла новая работа над Уставом.

В этом не было ничего страшного. Все главные вопросы создания Лиги были согласованы еще до отъезда президента, но Вильсон понимал, что сам факт возвращения к Уставу делал уязвимой его позицию по многим другим спорным моментам. Теперь вопросы Устава должны были обсуждаться одновременно с вопросами границ и репараций, а значит — другие участники конференции будут требовать уступок во всех случаях, которые сочтут для себя важными. К тому же Вильсон чувствовал себя уязвленным тем обстоятельством, что ему придется просить партнеров по переговорам возвращаться к тем вопросам, которые уже были согласованы, и во многих случаях именно так, как того требовал президент. Если во время первого этапа подготовки Устава Вильсон доминировал над обсуждением, то теперь он вынужден был спуститься на землю и участвовать на равных в спорах с деятелями «меньшего калибра» 75. Все это происходило на фоне ожесточенных споров вокруг новых западных и восточных границ Германии, территориальных претензий Италии и Японии, запутанных подсчетов репараций, не говоря уже о других, менее значимых вопросах. После критики Вильсона Сенатом участники мирной конференции знали, где находится «ахиллесова пята» президента, и готовились использовать это знание 76.

18 марта на ужине с участием Сесила, Хауза и Миллера Вильсон сообщил англичанам о трех дополнениях, которые он намерен внести в Устав Лиги. Вопросы невмешательства во внутренние дела и выхода из членства в организации не вызвали у Сесила возражений, а с упоминанием доктрины Монро он посоветовал президенту не спешить. Дело в том, что японцы давно хотели провозгласить Восточную Азию своей сферой влияния и доктрина Монро дала бы им дополнительные основания для этого. После этой встречи Хауз записал в дневнике: «Если (в Устав) будет добавлено отдельное упоминание доктрины Монро, Япония может захотеть сделать упоминание о сфере влияния в Азии. Другие страны могут также захотеть подобные уступки, и никто не знает, чем это закончится». Хауз заметил и еще одну коллизию. «Если будет внесено дополнение о невмешательстве во внутренние дела, — записал он, — это обрадует наших сенаторов с тихоокеанского побережья (туда направлялся самый большой поток японской и китайской иммиграции. — И. Т.), но разочарует всех проирландских сенаторов, которые решат, что это сделано по просьбе англичан, чтобы навсегда исключить ирландский вопрос из повестки Лиги Наций» 77. Действительно, было над чем ломать голову. Любое неловкое движение могло вызвать новые протесты в Вашингтоне или шантаж со стороны участников конференции. И то и другое могло печально сказаться на судьбе Лиги. Впрочем, надо сказать, что Роберт Сесил обещал на встрече 18 марта полную поддержку англичан. Британия «готова пройти почти любую дистанцию, чтобы помочь обеспечить в Сенате большинство в две трети, необходимое для ратификации» Устава 78. Сесил сдержал слово. С его поддержкой Устав без особых дискуссий был дополнен положением о том, что международные диспуты исключают вопросы, находящиеся «полностью в домашней юрисдикции государств-членов» (статья 15). Точно так же, без проблем, в 1-ю статью был добавлен параграф об условиях выхода государств из Лиги Наций. Причем Сесил предложил оба дополнения как улучшающие Устав. Как будто не было никаких требований Сената. Самолюбие Вильсона не пострадало.

Но оставалось главное требование — включить в Устав упоминание о доктрине Монро. И здесь произошло то, чего не ожидали ни Вильсон, ни Сесил. Ллойд Джордж впервые решил воспользоваться затруднениями Вильсона. Английский премьер, как правило, поддерживал американскую позицию на конференции. Ллойд Джордж никогда не бросался в бой, чтобы защитить Вильсона от нападок Клемансо или домогательств итальянцев и японцев. Чаще всего он выжидал. Но когда американцам требовалась английская солидарность, он всегда ее оказывал. И вот, неожиданно для Вильсона, британский премьер поставил президенту условие, по сути напоминавшее шантаж. Уже после того как Хауз, Бальфур и Сесил согласовали текст упоминания доктрины Монро в Уставе, Ллойд Джордж вдруг заявил Сесилу, что он не только не согласен с упоминанием этой доктрины, но и вообще не подпишет мирный договор с интегрированным в него Уставом, пока не достигнет понимания с Вильсоном относительно американской программы военно-морского строительства 79. Ллойд Джордж и до этого говорил Сесилу, что считает упоминание доктрины Монро слишком большой уступкой американцам, поскольку такого рода «региональные» декларации не заслуживают включения в Устав всеобщей Лиги Наций 80. Сесил мог только развести руками и посоветовать Вильсону напрямую уладить вопрос с Ллойд Джорджем. Сам Сесил в сложившейся ситуации был явно на стороне американского президента, а не своего премьера. «Президент практически согласился со всем, о чем я его просил, — написал Сесил Бальфуру в те дни. — Но когда Президент попросил в ответ всего об одной уступке, мы отказали ему» 81. Отношения Вильсона и Ллойд Джорджа стали натянутыми. Президенту очень не хотелось обсуждать вопрос о военно-морском строительстве с британским премьером, которого он не преминул назвать «лжецом» 82, и попробовал отправить на встречу с ним Хауза, но полковник ловко увернулся и разговаривать пришлось адмиралам — сначала англичанину Уимиссу и американцу Бенсону, а затем еще и присоединившимся к ним морскому министру США Джозефу Дэниелсу и Первому лорду Адмиралтейства Уолтеру Лонгу.

Суть вопроса заключалась в следующем. На момент окончания мировой войны английский флот оставался самым могущественным в мире, но в 1918 году США приняли военно-морскую программу, которая позволяла американскому флоту сравняться через несколько лет с английским. Англичане не могли выдержать военно-морской гонки с Соединенными Штатами и хотели, чтобы американцы заморозили свою программу, с тем чтобы английский флот оставался сильнейшим в мире. Английская позиция, конечно, противоречила самой идее Лиги Наций (как, кстати, и американская программа), но традиционное представление об «английском морском превосходстве над всем миром» имело такие глубокие исторические корни, что Ллойд Джорджу нелегко было отказаться от него. Самое интересное, что обе стороны прекрасно понимали несовместимость их подходов с принципами Лиги и упрекали друг друга в этом. «Вы должны прекратить строительство крейсеров и дредноутов, если вы действительно верите в Лигу Наций», — заявил Ллойд Джордж американскому военноморскому секретарю 83. Адмиралы так и не смогли договориться ни между собой, ни со стоявшим на своем Ллойд Джорджем, и точку в «морском сражении в Париже» поставили Сесил и Хауз. Первый из них предложил американцам изменить программу военно-морского строительства и согласиться на ежегодные морские консультации с Великобританией. Второй, после разговора с Вильсоном, обещал пересмотреть ту часть программы, которая еще не прошла утверждения в Конгрессе, и согласился на ежегодные англо-американские консультации. После этого Ллойд Джордж снял свои возражения и упоминание о доктрине Монро было включено в 21-ю статью. В ней говорилось, что Устав никак не затрагивает «законность таких международных обязательств, как договоры об арбитраже, или региональных пониманий (regionalunderstandings) наподобие доктрины Монро». Получилась макиавеллистская формулировка, где «региональное понимание» приравнивалось к международным обязательствам и распространялось на всех членов Лиги 84. Статья, конечно, получилась корявая, но главное, что доктрина Монро нашла свое место в Уставе, как того и требовали американские сенаторы.