Чтение онлайн

Первая из них касалась уставного положения о возможности выхода из членов Лиги только «после выполнения всех обязательств» перед ней. Сенатская оговорка на этот счет исходила из того, что Соединенные Штаты будут сами решать, какие обязательства из накладываемых на них Уставом и как они должны выполнять. «Не будет ли это означать на практике такое же отношение и ваших правительств (Франции и Англии. — И. Т.)? — спрашивает Хауз. — Как можно без войны заставить любую из Великих Держав оставаться в Лиге, при том что какие-то другие правительства будут определять ее обязательства? Не является ли очевидным, что ваш отказ принять эту оговорку показал бы, что самая первая статья устава может скорее вызвать войну, чем предотвратить ее? Не будет ли лучше, с точки зрения ваших опасений полного провала (мирного) договора, довериться здравому смыслу и разуму Соединенных Штатов, которые займут правильную позицию, когда возникнет необходимость, и принять то, что когда Соединенные Штаты заявят о выполнении своих обязательств, вы согласитесь с тем, что они выполнены?» Хауз демонстрировал здесь абсолютно реалистичный подход. Как и в отношении ко второй оговорке, посвященной ключевой 10-й статье. Хауз обратил внимание Клемансо на то, что Конституция Соединенных Штатов отдает приоритет внутренним законам над международным правом, и в Америке никакой договор не может стоять выше Конституции. Эта правовая коллизия вызывала и продолжает вызывать массу вопросов и проблем в международных отношения, но случай с ратификацией Версальского мирного договора стал первым громким делом, обнажившим суть проблемы.

По американским законам, только Сенат может решать, когда Америка должна начинать войну. В случае с Уставом Лиги Наций сенаторы не раз подчеркивали, что их оговорка не означает отказ присоединиться к возможным в будущем санкциям Лиги, но решение об этом должна принимать не Лига, а американский Сенат. Возникает резонный вопрос — неужели американская делегация в Париже не знала об этом, когда формулировала статьи Устава и подписывала мирный договор? Конечно, знала! Но Вильсон стремился создать прецедент, реформировать не только мировую систему, но и изменить место США в мире. Это, как он считал, требовало жертв, в том числе и от американских законодателей. Президент, правда, успокаивал сенаторов, что «статья 10 ни в коем случае не имеет двоякого смысла, если рассматривать ее в свете устава в целом. Совет наций может лишь “рекомендовать” те меры, — убеждал он членов комитета по внешней политике, — посредством которых должны исполняться обязательства по этой важнейшей статье. Пока Соединенные Штаты участвуют в политике или действиях, являющихся предметом рассмотрения, их собственное положительное голосование в Совете необходимо для принятия любой рекомендации, поскольку требуется единогласное решение Совета... В любом случае единогласное решение Совета будет всего лишь рекомендацией. Каждое правительство свободно отклонить ее, если сочтет нужным. Это моральное, а не юридическое обязательство, что оставляет Конгрессу полную свободу давать собственную интерпретацию всех решений, призывающих к действию. Это накладывает обязательства только на нашу совесть, а не на наши законы» 140. Сенаторов, однако, аргументация президента не убеждала. Они чувствовали какой-то скрытый подвох, угрозу американской Конституции и собственным полномочиям, исходящую от 10-й статьи.

Многие сторонники президента советовали ему уступить с оговорками к 10-й статье. Уж на что убежденным сторонником Лиги Наций был участвовавший в работе мирной конференции будущий президент США Герберт Гувер, но даже он вынужден был констатировать, что «без 10-й статьи Устав был бы более эффективным» 141. Того же мнения придерживался и госсекретарь Лансинг, который еще в Париже критиковал 10-ю статью. «Если бы Президент слушался советов своих коллег, — писал он впоследствии, -фактически если бы он прислушался к мнению любого американца (принимавшего участие в Парижской конференции. — И. Т.), высказывавшего свое мнение по этому вопросу (10-й статье. — И. Т), договор, скорее всего, получил бы быстрое одобрение в Сенате» 142. То есть отношение к 10-й статье членов американской делегации на мирной конференции было далеко не однозначным с самого начала. Многие из них, оставаясь во внутренней оппозиции к формулировке этой статьи, поддержали Вильсона лишь потому, что не хотели вносить раскол в американскую позицию. Открыто одобрял тогда формулировку президента лишь полковник Хауз. Теперь, после размолвки с Вильсоном и провала первой попытки ратификации договора в Сенате, поменял свою позицию и он. «Я не советую сдаваться», — оправдывался Хауз перед Вильсоном. Но «для простых людей практически нет разницы между договором и оговорками к нему» 143.

Возвращаясь к письму, полученному Клемансо, надо сказать, что его автор предлагал Союзникам согласиться фактически со всеми оговорками Сената. Упоминание в сборнике британских документов о том, что «три или четыре оговорки, несовместимые с договором, будут отозваны», являлось не более чем попыткой «сохранить лицо», сделав вид, что не все оговорки будут приняты. Да, Хауз действительно понимал, что «вряд ли представляется возможным, чтобы тупиковая ситуация в Сенате была решена иначе, как путем достижения компромисса. Этот компромисс, -утверждал он в письме Клемансо, — предполагает сохранение каких-то оговорок и возможную модификацию некоторых других» 144. Но по сути сделанного им анализа сенатских оговорок, Хауз считал возможным принятие Союзниками их всех. Причем его доводы в большинстве случаев выглядели очень убедительно. Говоря, например, об оговорке, допускавшей в случае угрозы нападения наращивание Соединенными Штатами собственных вооружений без согласия Лиги Наций, Хауз задавал Союзникам резонный вопрос: «Существует ли такое государство, которое толковало бы статью 8 Устава как-либо иначе, независимо от того, сделало оно оговорку или нет?» 145 Хауз допускал возможное неприятие Союзниками лишь оговорок (касавшихся статей 156, 157 и 158 договора и не имевших отношения к Уставу Лиги), затрагивавших китайско-японские разногласия в отношении китайской провинции Шаньдун, и оговорок по вопросу о шести голосах Британской империи в Ассамблее Лиги. Но он полагал, что эти разногласия «вполне можно оставить на рассмотрение Лиги Наций, когда она приступит к работе» 146.

Клемансо, как уже было сказано, передал полученное им письмо на рассмотрение союзного совета, который решил отложить вопрос подготовки англо-французской декларации по поводу сенатских оговорок до возвращения Эдуарда Грея из Америки и его обстоятельного доклада о создавшейся там ситуации. Никакого доклада, однако, не получилось. 31 января, через три недели после возвращения в Англию, Грей опубликовал свои выводы в лондонской The Times. Они сильно отличались от официальной британской позиции. В беседе с редактором газеты Грей упрекнул Ллойд Джорджа в том, что тот вплотную подошел к тому, чтобы испортить все, чего Грей старался добиться в Америке. «Обвиняя американцев в подрыве доверия и нарушении обязательств, он (Ллойд Джордж. — И. Т.) вызвал бурю возмущения против себя самого и всего, связанного с Англией», — сообщил Грей редактору 147. В письме в газету Грей постарался объяснить читателям, что в Америке идет борьба традиционных представлений о собственном особом положении и суверенитете с пониманием новой роли этой страны в мировой системе, и нужно время, чтобы представления американцев претерпели изменения. Поэтому со стороны европейцев требуется понимание и терпение. «Без Соединенных Штатов, — писал он, — нынешняя Лига Наций может стать лишь немногим больше, чем Лигой Союзников для вооруженной самообороны против возрождения прусского милитаризма или борьбы с военными последствиями появления большевизма в России». С другой стороны, отмечал Грей, если американцы вступят в Лигу Наций как «заинтересованный партнер с ограниченными обязательствами, то вполне вероятно, что деятельность Америки в Лиге принесет гораздо больше пользы, чем если она вступит туда с неохотой, чувствуя, что ее вынудили к этому» 148.

Письмо Грея в The Times вызвало большой общественный резонанс по обе стороны Атлантики. Ллойд Джордж, многие консервативные члены британского правительства и руководители ряда доминионов посчитали, что Грей сделал прямо противоположное тому, зачем его посылали в Америку. Негодовал также и больной Вильсон, который незадолго до публикации в The Times в очередной раз призвал сенаторов принять договор без изменений. Интересно, что еще в октябре Грей придерживался позиции, в целом близкой к президентской, но беседы с американскими политиками убедили его в ее нереальности. Возможно, свою роль в перемене мнения сыграл и англо-американский дипломатический скандал, случившийся в Вашингтоне как раз во время миссии Грея. Суть его заключалась в следующем. Молодой военный атташе английского посольства в Вашингтоне Чарльз Крауфорд-Стюарт, желанный гость многих светских мероприятий, имел несчастье навлечь на себя гнев таких могущественных персон, как Эдит Вильсон и финансовый советник президента Бернард Барух. Виной всему был длинный язык английского дипломата, любившего не к месту рассказывать анекдоты и делиться светскими сплетнями. Американцы не придумали ничего лучше, как обвинить Стюарта в установке подслушивающей аппаратуры в доме у женщины, которую навещал Барух. Никаких доказательств этому не приводилось, но миссис Вильсон и Барух настояли, чтобы молодой человек был отозван в Лондон. Тут как раз и появился Грей, которому в Вашингтоне нужен был личный помощник, и он пригласил занять это место Стюарта. Представители американской Администрации несколько раз советовали Грею уволить молодого человека, но Грей счел его вину недоказанной и решил не портить Стюарту дипломатическую карьеру 149. Трудно сказать, был бы Грей принят в Белом доме в ходе своей миссии, но после отказа уволить нового помощника вход туда ему был точно заказан. Такому опытному политику, как Грей, стало ясно, что в Белом доме командует не сам президент, а близкие ему люди, что подтверждал и полковник Хауз. «Все говорит о большом влиянии, имеющемся сейчас у Баруха и Грейсона, — записал он в дневнике. — Никто, кроме Грейсона (личный врач Вильсона. — И. Т), не имеет доступа к Президенту» 150. Так или иначе, но письмо Грея, вызвав негодование в Белом доме, было положительно воспринято в американском обществе и способствовало ослаблению растущих в нем антианглийских настроений 151.

Конечно, письмо Грея следует рассматривать прежде всего как попытку смягчить отношение Союзников к сенатским оговоркам и тем самым спасти договор с противоположной стороны. Грей преследовал ту же цель, что и полковник Хауз, отправляя письмо французскому премьеру. Однако в Америке выступление Грея объективно способствовало усилению позиции Сената и республиканской партии. После него Вильсон лишился одного из своих последних веских аргументов — будто любые изменения в договоре не будут приняты Союзниками. Несмотря на все эти выступления, позиция Вильсона оставалась неизменной. В январе 1920 года еще один преданный сторонник Вильсона, журналист и его будущий биограф Рэй Бейкер, понимая, что достучаться до самого президента почти невозможно, предпринял заход через его супругу. «Люди желают видеть Лигу, — с отчаянием и надеждой писал он Эдит Вильсон, — они поддерживают ее идею, тот дух, что живет в ней, и они совсем не понимают существующих мелких разногласий. Мысли людей направлены к самой сердцевине вопроса — они хотят, чтобы быстро заработало что-то новое, чтобы была создана организация, занимающаяся мировыми проблемами, они хотят видеть группу лиц, работающих в общем совете. Все понимают, что ни один документ не может быть окончательным и что все изменится, когда Лига заработает. В будущем люди забудут о нынешних мелких разногласиях...» 152 Но и это письмо осталось без последствий. Президент, скорее всего, никогда не узнал о нем, как и о многих других.

Складывалась совершенно необычная для Соединенных Штатов ситуация. В период, когда надо было принимать важнейшие для страны и мира решения, которые обсуждали и политики, и общественность, глава государства, его президент, был полностью изолирован от общества и общался с внешним миром почти исключительно через первую леди, миссис Эдит Вильсон. Президента не видели даже члены его правительства. Когда кто-то из политиков набирался смелости и заявлял миссис Вильсон, что ему необходимо увидеться с главой государства и лично передать информацию, крайне важную для президента, он мог услышать от первой леди такой ответ: «Меня не интересует Президент Соединенных Штатов. Я забочусь о своем муже и его здоровье» 153. При всем при этом никто официально не требовал отставки президента по состоянию здоровья, и сам он тоже не собирался ее просить. Впоследствии миссис Вильсон объясняла это тем, будто врачи объявили ей, что отставка будет так же губительна для здоровья президента, как и излишняя нагрузка, связанная с разными встречами и работой с документами. «Если он подаст в отставку, — якобы сказал врачи первой леди, — исчезнут основные стимулы к выздоровлению, а поскольку его сознание кристально чисто, он может даже в физически немощном состоянии сделать (для страны) гораздо больше, чем кто-либо другой. Он полностью доверяет вам... и всегда обсуждал с вами общественные проблемы. Так что вы не можете считать себя неподготовленной к ним» 154. Такое вот странное объяснение, которым миссис Вильсон поделилась с миром много лет спустя.

Республиканцы могли только радоваться в такой ситуации. Для них недееспособность президента-демократа был настоящей находкой. Осенью 1920 года в Америке должны были пройти президентские выборы. Вильсон в любом случае не участвовал бы в них, так как заканчивался второй срок его пребывания в Белом доме. Но в нормальном, здоровом состоянии, да еще и с его былой популярностью, он мог оказать неоценимую поддержку новому кандидату от демократов. Сейчас не имеет смысла гадать, как все могло повернуться, если Вильсон подал бы в отставку и президентом на оставшееся время стал бы вице-президент Томас Маршалл. Возможно, и мирный договор с Уставом был бы ратифицирован с некоторыми оговорками, и демократы победили бы на президентских выборах. Ни того ни другого, однако, не произошло. Когда кто-нибудь из команды Вудро Вильсона заводил разговор о его отставке, могла последовать отставка самого инициатора. Одним из первых эту тему затронул госсекретарь Лансинг. Он сделал это вскоре после случившегося с президентом удара в разговоре с Тамулти. Этот вопрос в октябре 1919 года обсуждали все американские газеты, но у помощника Вильсона предложение госсекретаря вызвало искреннее негодование 155. Тогда для Лансинга все обошлось. Но недоверие к нему со стороны ближайшего окружения Вильсона накапливалось, и в феврале 1920 года Лансингу вежливо предложили уйти.

Насколько самостоятелен был Вильсон, когда принимал какие-то решения во время своей болезни, сказать трудно. Еще труднее ответить на вопрос, насколько хорошо президент был информирован. Очевидно, что цензура миссис Вильсон была жесткой, но газеты в Белом доме читали регулярно. Делал ли это президент самостоятельно или зависел и в этом от своей супруги, с уверенностью сказать нельзя. Тамулти, так же как и миссис Вильсон, уверял в своих воспоминаниях, что президент был полностью в курсе всех важных событий 156, однако свидетельства этого верного Санчо Пансы вызывают массу сомнений в своей объективности, хотя даже он признавался, что все близкие, регулярно общавшиеся с президентом во время его болезни (сам Тамулти, доктор Грейсон, миссис Вильсон), старались «не беспокоить его лишний раз пессимистическими прогнозами» 157. Так или иначе, но впервые после начала болезни Вильсон встретился с членами своего правительства только 13 апреля 1920 года. За прошедшие почти полгода к президенту были допущены лишь король Бельгии, принц Уэльский, сенаторы Хичкок (дважды) и Фолл (как уполномоченные Сенатом проверить состояние президента), а также финансист Бернард Барух. Конечно, все они сообщили прессе, что Вильсон находится в ясном сознании, бодр духом и быстро идет на поправку. Но вот каким увидел президента в апреле министр финансов Дэвид Хьюстон, не встречавшийся с Вильсоном с августа предыдущего года: «Президент выглядел постаревшим, усталым и изможденным. Достаточно было взглянуть на него, чтобы навернулись слезы. Одна рука у него была парализована. Когда он сидел неподвижно, то выглядел почти как обычно, но когда он пытался что-то сказать, было видно, что у него большие проблемы. Его челюсть перекашивалась на одну сторону. По крайней мере, создавалась видимость этого. Его голос был очень слабым и напряженным. Я поздоровался с ним за руку и присел. Он приветствовал меня как в старые времена. Он выпрямил спину и несколько минут шутил. Затем наступила тишина. Казалось, что Президент не собирается брать на себя инициативу разговора. Кто-то предложил обсудить ситуацию на железных дорогах. Президент не сразу смог вникнуть в предмет обсуждения. Д-р Грейсон несколько раз смотрел на дверь, как будто предупреждая нас не затягивать разговор, чтобы не утомить Президента. Беседа продолжалась больше часа. Наконец вошла миссис Вильсон с озабоченным выражением и сказала, что нам лучше уйти» 158. По этому описанию можно сделать вывод, что президент был не вполне адекватен. Но как же тогда он принимал важнейшие решения?!

Во время болезни Вильсон обычно диктовал свои письма и распоряжения стенографисткам или первой леди. 26 января он продиктовал большое письмо сенатору Хичкоку. Это был ответ на очередной призыв реально посмотреть на ситуацию и занять более конструктивную позицию в отношении сенатских оговорок. Письмо Вильсона хоть и было мягким по тону, по сути отражало все ту же позицию президента. Он говорил сенатору, что «любые оговорки и резолюции, утверждающие что “Соединенные Штаты не принимают на себя обязательств по той или другой статье с оговорками до тех пор или кроме”, охладят наши отношения со странами, с которыми мы собираемся совместно осуществить грандиозное мероприятие по обеспечению мира». Повторялись слова о «долге и чести» и о том, что «крайне важно не создавать впечатления, будто мы собираемся уйти от обязательств» 159. Все это звучало хорошо и красиво, но никак не приближало к компромиссу, которого требовали от президента со всех сторон.