Чтение онлайн

Между тем 19 марта 1920 года состоялось повторное голосование резолюции о ратификации мирного договора в Сенате. Все проходило по той же схеме, что и четыре месяца назад. Окончательный вариант сенатских оговорок не претерпел существенных изменений. Всего на тот момент в Сенате числилось 49 сенаторов-республиканцев и 47 демократов. 12 из них отсутствовали или воздержались при принятии решения. Голоса остальных 84 сенаторов распределились следующим образом: 49 поддержали ратификацию с оговорками, а 35 выступили против. Как и в предыдущий раз, для ратификации не хватило семи голосов. Демократы снова раскололись. 21 из них выступил за ратификацию, а 23 — против, проголосовав вместе с 12 «непримиримыми» республиканцами, которые при любом раскладе не поддерживали договор с Уставом. Сенатор Лодж, как и в первый раз, голосовал за ратификацию с оговорками, а сенатор Хичкок, следуя инструкциям Вильсона, — против. После голосования один из «непримиримых» республиканцев пошутил: «Мы всегда можем положиться на г-на Вильсона. Он ни разу не подвел нас. Он использовал всю свою власть, чтобы провалить договор, потому что мы не ратифицировали бы его в той форме, которой ему хотелось» 160. Это было правдой. На заседании присутствовали два представителя Администрации, которые сделали все возможное, чтобы необходимое количество демократов проголосовали против ратификации. В истории, однако, главным противником договора навсегда остался сенатор Кэбот Лодж. Все последующие годы, вплоть до своей смерти, он постоянно оправдывался, объяснял, как все происходило на самом деле, но это не изменило исторического вердикта.

Почему же так получилось, что мирный договор и Устав Лиги Наций, которые в целом приветствовались абсолютным большинством американского общества и истеблишмента, не были ратифицированы Сенатом? Дело в том, что впервые на американской почве открыто столкнулись два различных мировоззрения. Одно из них отражало старые, традиционные ценности, завещанные американскому народу еще отцами-основателями Соединенных Штатов. Они включали в себя два основных положения. Во-первых, полный суверенитет страны, получившей свободу в результате войны за независимость с бывшей метрополией. В качестве своего рода «довеска» к этому суверенитету американцы получили подозрительное отношение ко всему британскому. Неплохо знавший американцев Редьярд Киплинг вполне обоснованно утверждал, что кроме Англии, «для американского оратора нет иной страны для попрания» 161. Спокойно относиться к тому, что Британская империя (что в сознании большинства американцев было равнозначно Англии) получит шесть голосов в Ассамблее Лиги Наций, тогда как у Америки будет всего один, американцы не могли. При этом обостренное восприятие собственного суверенитета и подчеркнутой независимости от Великобритании парадоксальным образом уживалось в сознании американцев с пониманием общности не только языка, но и культурных традиций с бывшей метрополией. Во-вторых, те же отцы-основатели постарались закрепить в американском сознании мысль о том, что «Америка для американцев», подразумевая под этим не только собственную страну, но и все Западное полушарие (доктрина Монро). Сенаторы защищали при ратификации именно эти, традиционные для Соединенных Штатов ценности. Большинство их оговорок, как убедительно показал в письме Клемансо полковник Хауз, не несли каких-либо принципиальных изменений к договору, а лишь подчеркивали то, что было свято для привычного взгляда американцев на окружающий мир.

Взгляды Вильсона и его сторонников не разрушали окончательно это традиционное мировоззрение, но означали движение в опасном направлении. Участие в любой межгосударственной организации, тем более в такой всеобъемлющей, как Лига Наций, означает частичную утрату национального суверенитета. Подобная организация не может строиться иначе, как на согласованных между всеми участниками принципах, развивающих и формирующих международное право. Именно этот подход и отстаивал Вильсон. Но Америка оказалась не готова к таким переменам. Национальное право до сих пор во многих случаях превалирует в США над правом международным. Что уж тогда говорить о событиях вековой давности! Другое дело, что оговорки Сената не содержали прямой угрозы для нормальной работы Лиги Наций. Однако они всегда могли стать таковыми. В этой связи непонятно было, как отнесутся к американским оговоркам другие члены Лиги. После выступления Грея большинство европейских политиков отказывались публично делать на сей счет какие-нибудь заявления, не желая оказывать влияние на ход дебатов в США. Принято считать, что для европейцев желательность участия Америки в Лиге Наций перевешивала возможные негативные последствия сенатских оговорок 162. Но говорить об этом с полной уверенностью, конечно же, нельзя. В самих Соединенных Штатах часть сенаторов опасалась, что принятие Устава без оговорок приведет к неизбежному перераспределению власти в пользу исполнительной. Компромисс между традиционалистами и интернационалистами в Америке был возможен, но для этого кто-то должен был уступить. Или традиционалистам надо было воспринять веление времени и допустить некоторую модификацию старых представлений, или интернационалистам следовало понять озабоченность своих оппонентов и принять их оговорки, с тем чтобы в дальнейшем они были устранены или сглажены уже в процессе деятельности Лиги Наций. Позиции интернационалистов, конечно, были серьезно ослаблены болезнью президента, плохо владевшего ситуацией. При таком раскладе сенаторы не были настроены идти на уступки и выдержали свою позицию до конца.

Надо помнить и то, что в ноябре 1920 года в Америке ожидались президентские выборы. Обе стороны понимали, что мирный договор и еще больше Устав Лиги Наций станут главными предвыборными темами. Вильсон, как ни странно, продолжал верить, что избиратели поддержат его подход к международным проблемам, а республиканцы рассчитывали, что стремительно терявший популярность недееспособный президент позволит их кандидату вернуться к власти после восьми лет пребывания демократов в Белом доме. Расчет республиканцев оказался верным. Их кандидат Уоррен Гардинг обошел демократа Джеймса Кокса более чем на семь миллионов голосов. Свои выборы проиграли и многие из поддерживавших Вильсона губернаторов, сенаторов и конгрессменов. Идея Лиги Наций в Америке была окончательно похоронена. После этого Соединенным Штатам оставалось сделать то, что Вильсон называл «немыслимой задачей» 163, — заключить свой, отдельный мирный договор с Германией. США сделали это в августе 1921 года, подписав сепаратный мирный договор. Из него были изъяты все статьи, касавшиеся Устава Лиги Наций, а в остальном текст договора мало отличался от Версальского.

Между тем 10 января 1920 года Лига Наций была официально объявлена созданной. Это случилось в тот день, когда вступил в силу Версальский мирный договор после ратификации его Германией (9 июля) и четырьмя главными союзниками — Великобританией (25 июля), Италией (7 октября), Францией (12 октября) и Японией (27 октября). 10 января итальянский и японский протоколы ратификации были переданы стране-депозитарию — Франции 164. Подписание протокола ратификации прошло в отдельной комнате, в скрытой от посторонних наблюдателей обстановке. После подписания Клемансо пришлось пожать руку германскому представителю. «Я плюнул на это место, чтобы отметить его», — признался французский премьер Ллойд Джорджу 165. Как и предусматривалось Уставом (статья 5, пункт 3), президент Вильсон в тот же день объявил о созыве первого заседания Совета Лиги. Это заседание состоялось спустя шесть дней, 16 января в Париже, в Часовом зале министерства иностранных дел Франции на Кэ д’Орсе (изначально великие державы договаривались, что первое заседание Совета пройдет осенью 1919 года в Белом доме). Открывал первое заседание Леон Буржуа. Он представлял в Совете Францию и председательствовал на этом историческом собрании. В качестве почетных гостей на нем присутствовали глава Форин Офис лорд Керзон, оказавшийся в те дни в Париже, и бывший глава Форин Офис Эдуард Грей, специально приехавший на открытие организации, для создания которой он так много сделал. Среди почетных гостей были министр иностранных дел Бельгии Поль Иманс и премьер-министр Греции Элефтериос Венизелос. Англию в Совете представлял Артур Бальфур, Италию (с мая) — бывший премьер-министр Томмазо Титтони, а Японию (с октября) — бывший министр иностранных дел Исии Кикудзиро. Остальные страны были представлены на уровне послов во Франции. На этом заседании случился один прецедент, оказавший большое влияние на дальнейшую работу Совета Лиги. Генеральный секретарь Лиги англичанин Эрик Драммонд до тех пор рассматривался всеми как технический руководитель новой организации. Поэтому он сам сел среди экспертов и секретарей. Но Буржуа пригласил Драммонда занять место среди членов Совета. Многие восприняли это с удивлением и решили, что так будет только на первом заседании. Однако Драммонд сумел быстро завоевать всеобщее доверие и в дальнейшем стал одной из ключевых фигур Лиги Наций, оказывавшей значительное влияние на работу ее Совета и Ассамблеи. На первом заседании в Париже звучали торжественные речи и добрые пожелания, но в целом мероприятие прошло гораздо скромнее, чем можно было ожидать. Отказ США ратифицировать Устав Лиги снизил интерес к ее официальному открытию. В газетах стали появляться статьи, что без Америки из идеи Лиги Наций может ничего не выйти. Все, конечно, надеялись на успех, но связывали его с непременным американским участием.

Первая сессия Ассамблеи Лига Наций состоялась в ноябре 1920 года в Женеве, куда Секретариат во главе с Драммондом перебрался после покупки отеля «Националь», ставшего штаб-квартирой Лиги. До этого времени Совет Лиги вел кочевой образ жизни, собираясь раз в месяц в различных городах. Четыре заседания состоялись в Париже, три — в Лондоне и по одному — в Риме, испанском Сан-Себастьяне и Брюсселе. За первые годы своего существования Лига Наций успела рассмотреть много второстепенных вопросов, связанных с нормализацией послевоенной жизни, главным образом, в Европе. Она взяла под свое управление жизнь в Данциге и Сааре, провела референдум в Верхней Силезии, решила шведско-финский конфликт вокруг Аландских островов и пыталась решить польско-литовский конфликт вокруг принадлежности Вильно. Совет Лиги рассматривал жалобу Ирана на советскую бомбардировку иранского побережья Каспийского моря и пытался отстоять независимость Армении от посягательств Турции и Советской России. Сложность решения многих из этих вопросов усугублялась тем, что их рассмотрение шло параллельно с формированием органов самой Лиги Наций и отсутствием на первых порах четкой системы финансирования. Пожалуй, лишь Аландский конфликт удалось закрыть полностью и эффективно. Швеция и Финляндия приняли решение Лиги Наций, по которому Аландские острова оставались в составе Финляндии, хотя их население составляли шведы. Быстро выяснилось, что в каких-то вопросах (Армения, Иран) Лига Наций не могла проводить эффективную политику, поскольку эти территории находились вне сферы контроля ее членов. В случае с Арменией вначале Совет, а затем и Ассамблея даже попросили не вошедшую в Лигу Наций Америку взять на себя защиту независимости этого нового государства 166. Президент Вильсон дал согласие, но Сенат, как и следовало ожидать, в июне 1920 года отклонил эту просьбу. Только 12 сенаторов-демократов поддержали Вильсона 167. Пока Лига Наций решала, что делать дальше, независимая армянская республика просто перестала существовать.

Почти сразу же после начала работы новой организации появились и сознательные игнорирования или нарушения ее постановлений. Первым нарушителем такого рода стала Польша, которая вопреки решению Совета и собственным обещаниям силой захватила Вильнюс, объясняя это «самодеятельностью» польских военных. Впоследствии стало известно, что польская армия действовала по прямому указанию Верховного командования из Варшавы, и это привело к потере Польшей репутации добросовестного члена Лиги Наций, посчитавшей действия поляков «бесчестными» 168. В течение всего периода между двумя мировыми войнами Польша выступала одним из главных возмутителей спокойствия в Восточной Европе, нарушая как решения Лиги, так и взятые на себя договорные обязательства (например, по отношению к национальным меньшинствам). Ни с одним из сопредельных государств Польша не смогла выстроить нормальных добрососедских отношений. «Польша — один из злейших правонарушителей», — вынужден был констатировать Ллойд Джордж 169. В 1920 году, то есть практически сразу вслед за рождением Лиги Наций, англичане даже рассматривали вопрос об исключении Польши из этой организации и отказе гарантировать ее территориальную целостность 170.

Можно по-разному оценивать деятельность Лиги Наций в первые годы ее существования. Сенатор Лодж, например, через четыре года после создания Лиги писал, что «в том виде, в котором она существует, Лига является безобидным объединением, периодические международные конференции и дискуссии в рамках которого могут даже приносить пользу». Но Лига, считал он, «не может сделать ничего, чтобы предотвратить войны», а вопрос о «принадлежности малоизвестных в мире Аландских островов, единственном достижении, которым Лига так хвалится, никогда не перерос бы в войну», потому что ее не допустили бы великие державы 171. Понятно, что Лоджем руководило желание оправдать себя и лишний раз объявить, что Сенат уберег Америку от участия в сомнительном мероприятии. Но нельзя также не видеть, что родилась совсем не та Лига, о которой мечтали Вильсон и его сторонники во время Парижской мирной конференции. Прав был Бальфур, полагавший, что «единственным реальным оружием Лиги был бойкот, и невозможно было заставить ее членов прибегать к мобилизации своих сил» 172. Организация, к сожалению, родилась ущербной. Ее представители много говорили о мире, но когда возникала необходимость его защитить, они не могли ничего противопоставить тем, кто его нарушал. Это понимали все, даже приверженцы Лиги. «Некоторые утверждают, что Лига Наций могла бы оказать экономическое давление, — с горечью говорил Эдуард Грей, объясняя очередное бездействие организации. — Устав Лиги позволяет прибегать к такому средству. Это правда, но посмотрите на географическую карту. Экономическое давление невозможно применить до тех пор, пока оно не будет осуществляться в сотрудничестве с правительством Соединенных Штатов» 173. Получался замкнутый круг, в котором главной задачей Лиги становилась пропаганда идей мира. «В результате постоянного общения друг с другом, — писал японский представитель виконт Исии, — различные делегаты в значительной мере утратили свой ярый патриотизм и превратились в умеренных и сговорчивых людей, готовых приступить к разумному обсуждению международных вопросов. Войну они теперь считали преступлением и от всего сердца желали мира» 174. Но этого было явно недостаточно, чтобы предотвращать войны.

Конечно, все могло пойти иначе, и эффективность Лиги Наций была бы совсем иной, если Соединенные Штаты стали бы членом этой организации, пусть даже со всеми сенатскими оговорками. Но этого, к сожалению, не случилось. Новый президент США Уоррен Гардинг вскоре после вступления в должность озадачил весь мир, заявив, что Лига Наций является всего лишь инструментом для претворения в жизнь положений Версальского мирного договора. После этого из Америки последовало несколько заявлений о том, что Гардинг намерен создать новую всемирную организацию взамен Лиги Наций и новый международный трибунал. Было даже объявлено, что специальный эмиссар президента Элиу Рут посетит в ближайшее время европейские столицы для обсуждения деталей создания этих новых организаций. Эффект от таких заявлений был большой, но непродолжительный. Французское правительство послало было в Женеву своего представителя, который не очень настойчиво и, естественно, безуспешно пытался убедить Эрика Драммонда временно, до прояснения дальнейших американских шагов, свернуть активность Лиги Наций 175, но из этой затеи ничего не получилось. Да и Гардинг к своим громогласным инициативам больше не возвращался.

Вопреки многочисленным ожиданиям, Лига Наций не заменила собой традиционную дипломатию, а стала своего рода «довеском» к ней. Ставшие членами Лиги великие державы, прежде всего Англия и Франция, старательно перекладывали на новую организацию ответственность за решения тех спорных ситуаций, с которыми по каким-либо причинам не хотели возиться сами. Никогда не отличавшийся особым трудолюбием Бальфур даже жаловался на одном из первых заседаний Совета, что разные правительства заваливают Лигу таким количеством вопросов, что она не в состоянии их рассмотреть 176. В свою очередь, члены Совета нагружали небольшой Секретариат Драммонда многочисленными запросами на подготовку экспертных заключений. Большинство руководителей английской внешней политики в межвоенный период «видели в Лиге лишь еще один инструмент в британском дипломатическом арсенале» 177. Причем далеко не самый главный. Для Франции основной задачей по-прежнему оставалось обеспечение не всеобщей, а только собственной безопасности. Американцы не стали ратифицировать обещанные Франции гарантии, соответственно, и английские гарантии остались только на бумаге. Англичане возвращались к старой политике поддержания баланса интересов, и будущее Антанты было под вопросом. Теперь французам предстояло решать задачу безопасности исключительно собственными силами. К концу 1919 года большинство французов были убеждены, что мировая война не стала последней, а мир на самом деле является лишь перемирием 178. Старый французский союзник на востоке — Россия таковым больше не считалась. Поэтому мысли французских политиков были заняты поиском новых союзников в Восточной Европе для грядущего противоборства с Германией. Они создавали Малую Антанту, включавшую Польшу, Чехословакию и Румынию. Пока же Франция стремилась выжать из Германии как можно больше репараций и максимально усложнить немцам возвращение в европейское сообщество народов. Лига Наций играла в этих планах далеко не главную роль. Лига родилась, но ее первые шаги в Европе были связаны с разрешением только тех конфликтных ситуаций, которые Англия и Франция не считали непосредственной угрозой своим интересам. Такие, второстепенные конфликты передавались на рассмотрение Лиги Наций, и в их урегулировании она приобретала свой начальный миротворческий опыт.

Первыми серьезными испытаниями для послеверсальской Европы стали советско-польская война 1919-1921 годов и греко-турецкая война 1919-1922 годов, и в обоих случаях Англия и Франция проводили собственную политику, не прибегая к услугам Лиги Наций. Как будто ее вовсе не существовало. В советско-польском конфликте решались вопросы послевоенных границ в Восточной Европе. В отсутствие России эти вопросы не могли быть улажены на Парижской мирной конференции и оставались открытыми. Но если есть государства, то у них должны быть границы. Польша решила воспользоваться благожелательным отношением западных Союзников и временной слабостью России, в которой шла Гражданская война, и попыталась максимально расширить свои территории, власть и влияние на Востоке. У Польши было в то время два лица. Одно — для внешнего потребления — представлял всемирно известный пианист Игнаций Падеревский, бывший в 1919 году главой правительства и министром иностранных дел Польши. Человек с большими связями, Падеревский придавал независимой Польше тот прямой и открытый образ, что хорошо воспринимался во всех западных странах. Но его политическое влияние в самой Польше было незначительным. Там безраздельно властвовал другой герой польской борьбы за независимость — маршал Юзеф Пилсудский, именовавшийся Главой государства Польского. Это был жесткий и циничный политик, который своими методами напоминал российских большевиков, хотя его националистическая идеология была в корне отличной от большевистской. Бывший социалист, отсидевший и в царских, и в кайзеровских тюрьмах, Пилсудский вынашивал идею воссоздания Великой Польши, влияние которой распространялось бы от Балтийского до Черного морей. Его совсем не интересовали западные планы в отношении Польши. Контролировать этого человека из Лондона, Парижа или Женевы было утопией. Для европейских столиц у Польши был Падеревский, и пока он мило улыбался газетчикам и обнимался в Париже с литовским министром иностранных дел Аугустинасом Вольдемарасом, демонстрируя всем миролюбие Польши, Пилсудский в Варшаве планировал захват Вильно и поход на Украину 179. Когда Пилсудский в 1927 году впервые появился в Лиге Наций, где в очередной раз рассматривался польско-литовский спор из-за Вильно, то даже одетый в цивильный костюм маршал вызывал робость у лощеных женевских дипломатов. «Ну, как там поживает офицер, упрятавший меня в тюрьму», — поинтересовался Пилсудский у германских представителей. «Я хочу знать, будет у нас мир или война, — громогласно прервал маршал выступавшего на заседании Совета Лиги чиновника, когда устал слушать чтение длинного постановления. — Если мир, я сейчас же телеграфирую в Варшаву, чтобы во всех церквях исполняли Te Deum и звонили в колокола» 180. С таким достойным противником предстояло столкнуться Ленину и Троцкому, которые, завершив Гражданскую войну, вознамерились восстановить под красным флагом рассыпавшуюся царскую империю. И никто в Европе не мог этому воспрепятствовать.