Чтение онлайн

28 января кабинет Шлейхера подал в отставку, и через два дня Гинденбург предложил Гитлеру сформировать новое правительство. Кабинет Гитлера тоже был «президентским», поскольку не опирался на поддержку рейхстага. Случилось то, чего Гинденбург всячески старался избежать. Однако иного выхода у него не было, поскольку к этому времени «все альтернативы Гитлеру были исчерпаны» 298. Говорили, что в качестве последнего «аргумента» Гитлер использовал откровенный шантаж. За несколько лет до этого Гинденбург получил в дар от прусского юнкерства поместье в Ной-деке, когда-то принадлежавшее его сестре. Чтобы не платить впоследствии налог на наследство, Гинденбург сразу записал поместье на имя своего сына Оскара. Теперь Гитлер пригрозил президенту уголовным расследованием этого дела. Трудно сказать, нарушил ли Гинденбург закон, но нацисты обещали изрядно потрепать его имя в печати. И Гинденбург сдался. Все, что президент мог еще сделать, это создать некоторые страховки и противовесы новому канцлеру. Гинденбург вернул в правительство Папена, сделав его вице-канцлером. Нейрат сохранил за собой министерство иностранных дел, а генерал Бломберг, старый знакомый Гинденбурга, получил военное ведомство. Кроме нацистов в правительство вошли также представители «Стального шлема» и НННП, включая Гугенберга, получившего портфель министра экономики. Но этого было явно недостаточно, чтобы остановить Гитлера. Фюрер добился от Гинденбурга указа о роспуске рейхстага. Было понятно, что Гитлер надеялся укрепить собственные позиции в результате очередных парламентских выборов, уже третьих за последний год. Бесконечные выборы истощили партийную кассу НСДАП. Да и личная задолженность Гитлера перед налоговыми органами достигла 400 тысяч марок 299. Многолетний пресс-секретарь фюрера Отто Дитрих вспоминал, как в декабре 1932 года Гитлер пытался взять у него взаймы 2 тысячи марок. Нацистам нечем было оплатить аренду зала, где намечалось их собрание 300. Полная победа на выборах и абсолютная власть должны были предотвратить банкротство нацистов 301.

Новые выборы были назначены на 5 марта. Они проходили в донельзя накаленной обстановке. Незадолго до выборов загорелось здание рейхстага. Нацисты обвинили в поджоге коммунистов и вынудили Гинденбурга подписать 28 февраля указ «О защите народа и государства», отменявший ряд статей Конституции и большинство гражданских свобод в Германии. Этот день можно считать концом Веймарской республики. Формально она еще продолжала существовать, но по сути Германия становилась совершенно другим государством. Политические баталии выплеснулись на улицы, где явный перевес оказался за коричневорубашечниками. Коммунисты перешли на полуподпольное положение. Несмотря на это, они смогли получить 12,3 % голосов и провели 81 депутата в рейхстаг. Социалисты остались при своих, потеряв всего одно место, хотя за них проголосовало на 2,2 % меньше избирателей. Партия Центра увеличила свое представительство на четыре места, проведя 74 депутата. У НННП осталось столько же мест, сколько и было — 52. 18 мест, на два меньше, чем было, получили баварцы. Но главный успех, как и следовало ожидать, достался нацистам. За них проголосовало 42,9 % избирателей, что позволило Гитлеру провести в рейхстаг 288 своих единомышленников. Теперь они могли спокойно создавать коалицию большинства вместе с партией Гугенберга. Однако для рвавшегося к единоличной власти Гитлера этого было уже мало. На первом заседании нового рейхстага нацисты провели постановление о лишении КПГ всех полученных партией мандатов, и создали себе за счет этого абсолютное большинство.

Гитлер получил практически полную власть. В стране начались репрессии. Их первыми жертвами стали коммунисты, но очень скоро очередь дошла и до социалистов, а затем и до центристов. Многие видные политики Веймарской республики отправились в тюрьмы или в созданные для «перевоспитания» концлагеря. Другим удалось покинуть Германию и скрыться за границей. Брюнингу посчастливилось перебраться в Голландию в день, когда его собирались арестовать. Гинденбурга фюрер трогать не стал. Старый фельдмаршал ему не мешал, хотя больше и не был нужен. Разве что в качестве презентабельного фасада нового режима. Президент присутствовал на разных торжественных мероприятиях, проводил приемы, но решений больше не принимал и практически не влиял на политику. Незадолго до смерти Гинденбургу довелось пережить так называемую «ночь длинных ножей», в ходе которой фюрер физически уничтожил многих своих реальных и мнимых противников. В этот день, 30 июля 1934 года был убит и предшественник Гитлера на посту канцлера генерал Шлейхер. 2 августа 1934 года Гинденбурга не стало, а уже через две недели в Германии состоялся референдум, на котором 90 % жителей страны высказались за объединение должностей канцлера и рейхспрезидента. Веймарскую конституцию формально никто не отменял, но государство, которое было ею создано, перестало существовать.

Что такое реваншизм, думаю, всем понятно. В международных отношениях — это стремление побежденного пересмотреть навязанные ему силой невыгодные условия. С лета 1919 года, то есть с момента подписания Германией Версальского мира, страна жила надеждой избавиться от навязанных этим миром позорных, как считали немцы, положений. Возвращение отобранных у Германии территорий, в первую очередь тех, где немцы составляли большинство населения, отмена наложенных на страну репараций, полноправное возвращение в мировую и европейскую политику, право иметь современные вооруженные силы, способные защитить Германию от внешней агрессии, — вот перечень основных требований, которые изначально составляли суть германского реваншизма. Реваншизма, который в той или иной степени разделяло все немецкое население Германии и который входил в программные установки, задачи и цели всех политических партий Веймарской республики. Кроме, разве что, коммунистов, у которых на послевоенный мир был свой, специфический взгляд, основанный на ожидании мировой революции, призванной в перспективе уничтожить все «классовые» ограничения «буржуазного» Версальского мира. Все остальные политические силы послевоенной Германии выступали за реванш. Различия между ними заключались не в том, к чему следует стремиться, а в том, как добиться поставленных целей. Если партии умеренного толка выступали за пересмотр отдельных положений Версальского договора, его ревизию, то есть предпочитали действовать в рамках созданного этим договором правового поля, то крайние радикалы и националисты заявляли о готовности аннулировать весь договор целиком в случае своего прихода к власти.

Все могло пойти иначе, если бы Союзники дошли до Берлина и провели затем открытый суд над политическим и военным руководством Германии, в ходе которого доказали бы его вину в развязывании мировой войны. Тогда у немцев не осталось бы сомнений в том, что они проиграли войну, которую сами же и развязали. Однако по ряду соображений, о чем уже говорилось в первых главах, ни того ни другого сделано не было. Союзники предпочли просто вставить статью о виновности Германии в текст Версальского договора. Германия подписала мирный договор, но своей вины не признала. Как не признала и военного поражения, уверовав в то, что Союзники воспользовались ее внутренними неурядицами и коварно обманули немцев. Это стало той основой, на которой немцы строили отрицание всей версальской системы. Был даже период, когда Германия сама собиралась обратиться в международный суд, чтобы снять с себя обвинения в развязывании войны. Если бы немцам удалось в судебном порядке доказать свою правоту, рухнула бы вся версальская система. Германия не стала обращаться в суд, в том числе и потому, что его решение с большой долей вероятности было бы не в ее пользу. Говорить тогда о каком-то пересмотре Версальского мира немецким политикам стало бы гораздо сложнее. А так, ставя под сомнение законность Версаля, Германия создавала удобные предпосылки для пропаганды идей реваншизма.

Семантический анализ слова «реваншизм» не входит в задачи этой книги, но следует сказать, что изначально оно не имело того отрицательного значения, которое приобрело впоследствии. Считается, что это слово (revanche) пришло в политический лексикон из французского языка, где им в 70-е годы XIX века стали обозначать желание вернуть утраченные после поражения Франции в войне с Пруссией провинции Эльзас и Лотарингию. Тогда французы не видели в этом слове негативного смысла. Скорее наоборот, истинный патриот Франции обязательно был реваншистом. «Все школьные годы я не представлял себе, ради чего еще жить, как не для возвращения потерянных нами провинций», — вспоминал уроженец Лотарингии Раймон Пуанкаре 1. Правда, французы не кричали о своем реваншизме на каждом углу и вели себя тихо. У них не было сомнений в том, что они проиграли войну с Пруссией и согласились на условия Франкфуртского мира. «Я не знаю ни одного французского министра, ни одного президента Французской Республики, который когда-либо произнес слово “реванш”», — вспоминал тот же Пуанкаре 2. Таким поведением французы не давали немцам повода обвинять их в реваншизме.

Все изменилось, когда жажда реванша появилась в Германии. Теперь уже для немцев реваншизм стал проявлением их патриотических чувств, тогда как во французском языке это слово приобрело отрицательный оттенок. Хотя, надо сказать, что применительно к германской политике французы стали употреблять его не сразу. До прихода Гитлера к власти, пока Веймарская республика действовала в рамках Версальского договора, во Франции предпочитали называть стремление немцев пересмотреть отдельные положения мирного соглашения «ревизией». Несмотря на то что рвущийся к власти Гитлер и не думал скрывать свои намерения. Еще в сентябре 1930 года, выступая в качестве свидетеля по делу трех офицеров рейхсвера, обвиненных в государственной измене за симпатии к нацистам, Гитлер откровенно сказал суду: «Мы будем бороться против (Версальского и Локарнского) договоров всеми способами, включая те, которые остальной мир посчитает незаконными» 3. Даже когда Гитлер уже получил власть и французский посол в Берлине Франсуа-Понсе предупредил Париж, что «отныне вся наступательная сила (германского) национализма, являющегося орудием правительства, будет направлена против внешнего врага, главным образом против Франции» 4, на берегах Сены предпочитали закрывать на это глаза. Французы очнулись от политической летаргии лишь в марте 1936 года, после оккупации германскими войсками демилитаризованной Версальским договором Рейнской зоны. Это было явным нарушением условий не только Версальского мира, но и Локарнского соглашения, а также непосредственной угрозой безопасности Франции, шагом, предпринятым Германией демонстративно и односторонне, без каких-либо предварительных обсуждений. Лишь после этого французы осмелились назвать вещи своими именами, заговорив о германском реваншизме.

Обратной стороной германского реваншизма в промежутке между двумя мировыми войнами была политика умиротворения, проводимая Западными демократиями. Отношение к этому понятию также претерпело большие изменения в сознании людей. Сегодня умиротворение в политике понимается всеми как потворство реваншизму, стремление договориться с агрессором за счет интересов третьих стран. Однако изначально слово appeasement, которое принято сегодня переводить как «умиротворение», было синонимично другому английскому слову — pacification и обозначало прежде всего успокаивание, настрой на миролюбивый лад. То есть никакого отрицательного значения оно не несло. Некоторые современные авторы полагают даже, что «в основе происхождения политики умиротворения лежали соображения морали». Дескать, британцы весной 1919 года были против продолжения гуманитарной блокады голодающей Германии, что и способствовало появлению политики умиротворения 5. Это, конечно же, не так. Если британцы и переживали по поводу снабжения германского населения продовольствием, то эти чувства никак не определяли их политику, всегда носившую прагматический характер. Англичане совсем не хотели чрезмерного ослабления Германии, чтобы не оставлять Францию полной хозяйкой положения на континенте. Ллойд Джордж задумался над тем, как восстановить европейский баланс сил, едва отгремели последние залпы мировой войны. Если Франции на Парижской мирной конференции приходилось решать вопросы своей будущей безопасности, то Англия достигла своих основных целей еще до начала обсуждения условий мира. Британская делегация поэтому чувствовала себя спокойно и уверенно в Париже, и Ллойд Джордж мог позволить себе стать арбитром в отношениях между Францией и Германией 6. А поскольку последняя не присутствовала на мирной конференции, британский премьер по многим вопросам фактически выступал ее адвокатом.

В любом случае ничего зазорного в политике умиротворения ни Ллойд Джордж, ни другие британские политики в 1920-х — первой половине 1930-х годов не видели. Ллойд Джордж вообще называл «политику умиротворения Европы» своей «главной целью», а чуть позже Остин Чемберлен утверждал в палате общин, что он рассматривает Локарно «не как завершение политики умиротворения и примирения, а как ее начало» 7. Наверное, лучше других объяснил метаморфозы, произошедшие со словом «умиротворение» (appeasement), Энтони Иден, который в 1935-1938 годах возглавлял Форин Офис и ушел в отставку как раз из-за несогласия с политикой умиротворения. «Я периодически употреблял слово “умиротворение” в своих выступлениях или записках для Форин Офис в том значении, которое Оксфордский словарь английского языка определяет основным для этого слова, — “приводить к миру, улаживать (споры и т.д.)”, — написал Иден в мемуарах. — Так было до тех пор, пока внешняя политика, проводимая (Невиллом) Чемберленом, не сделала очевидным, что это слово стало больше ассоциироваться с последним значением, приводимым словарем, — “умиротворять, потакая требованиям”» 8. Таким образом, оба явления — реваншизм и умиротворение — приобрели свое современное понимание лишь в середине 30-х годов прошлого века. Но это совсем не означает, что они не существовали в европейской политике раньше. Просто первые пятнадцать послевоенных лет к ним относились по-другому.

Самым первым европейским умиротворителем может по праву считаться Дэвид Ллойд Джордж. Он начал проводить политику умиротворения в ходе Парижской мирной конференции, то есть еще до возникновения германского реваншизма. Британский премьер стремился не допустить прежде всего урезания территории Германии, отторжения от нее тех регионов, которые были заселены немцами. Если Германия со временем «почувствует, что с ней обошлись несправедливо при заключении мира в 1919 году, — утверждал Ллойд Джордж в известном меморандуме, написанном в Фонтенбло, — она найдет средства отомстить своим победителям» 9. Из-за противодействия Ллойд Джорджа французам не удалось зафиксировать границу с Германией по Рейну и отобрать у немцев Саар. Британский премьер пытался также не допустить передачи данцигского коридора Польше, что разделяло территорию Германии на две части и было чревато серьезными политическими осложнениями в дальнейшем. «Мы не возражаем, чтобы французы получали уголь из долины Саара, а поляки имели доступ к морю через Данциг, — объяснял Ллойд Джордж позицию английской делегации своему другу Джорджу Ридделлу, — но мы не желаем создавать условия, которые вполне могут привести к новой войне. Мы не хотим оставлять миллионы немцев под управлением французов и поляков» 10. С попыткой воспрепятствовать появлению польского коридора британскому премьеру повезло меньше. Президент Вильсон уже обещал эти территории своему другу Игнацию Падеревскому, выдающемуся пианисту, ставшему премьер-министром и министром иностранных дел независимой Польши. Преодолеть совместное сопротивление Клемансо и Вильсона Ллойд Джордж не смог, как ни старался. Он «дрался», по выражению Николсона, «один, как маленький фокстерьер», стараясь «облегчить требования, предъявляемые Германии» 11, но смог добиться лишь незначительных уступок со стороны США и Франции.

Немцы хорошо знали об особой позиции Ллойд Джорджа на Парижской мирной конференции. Помнили они и многие его прогерманские выступления в палате общин, например с критикой французской оккупации Рура. Поэтому всегда с подчеркнутым вниманием и уважением относились к бывшему британскому премьеру. Это льстило Ллойд Джорджу. Конечно, в Берлине прекрасно понимали, что позиция Ллойд Джорджа диктуется не его особой любовью к стране Шиллера и Гёте, не заботой о голодающих и страдающих немцах, а вполне прагматическими целями британской внешней политики. «Ллойд Джордж и Клемансо, возможно, никогда не выиграли бы войну, если бы в течение многих лет они не затуманивали сердца и умы людей ложью о (германской) вине», — писал Густав Штреземан, никогда не питавший иллюзий насчет истинных мотивов британского премьера 12. И тем не менее немцы отличали позицию Ллойд Джорджа на мирной конференции и после нее от той, что занимали многие другие политики 13. Британский премьер первым из английского руководства занял гибкую позицию в отношении германских репараций. Сразу по окончании мировой войны Ллойд Джордж полностью поддержал лозунг, провозглашавший, что «немцы заплатят за все». Тогда ему нужны были голоса британских избирателей. Однако уже на мирной конференции, поняв бедственное положение Германии, он поменял свои первоначальные взгляды и стал склоняться к тому, чтобы решения о полной сумме репараций и сроках их погашения были отложены на будущее, когда прояснятся финансовые возможности побежденного противника. Этим он, сам того не желая, способствовал тому, что вся Версальская система постоянно находилась в подвешенном состоянии. Английский историк Алан Тейлор одним из первых обратил внимание на то, что многолетняя дискуссия вокруг проблемы репараций, у истоков которой стоял Ллойд Джордж, все время «ставила под сомнение весь (Версальский) договор» 14. И не только его. Разногласия в вопросе германских репараций «на годы разделили Англию и Францию» 15, способствовав размыванию Антанты.