Чтение онлайн

В начале 1932 года канцлер Брюнинг оказался в очень непростой ситуации. 2 февраля в Женеве должна была открыться конференция по разоружению, которая готовилась семь лет. Этого события ждали во всем мире, и на результаты конференции возлагались большие надежды. 13 марта в Германии должны были пройти президентские выборы, от итогов которых зависело очень многое. Наконец, в июне в Лозанне намечалась очередная конференция по репарациям, которая должна была поставить точку в этом вопросе. Последовательность этих событий, каждое из которых могло стать решающим для судеб Германии и мира, была удручающей для Брюнинга. Ему было бы сподручнее, если бы конференция по репарациям предваряла Женевскую, а выборы президента состоялись бы после них обеих. Тогда у Брюнинга была бы большая свобода действий на конференции по разоружению, а его успех на обеих конференциях мог бы стать закатом политической карьеры Гитлера. Но выбирать не приходилось.

Конференция в Женеве открылась 2 февраля при огромном скоплении участников, экспертов, журналистов и просто гостей. Со времени Парижской мирной конференции мир не видел подобного зрелища. В Женеву прибыли делегации 64 государств — всех существовавших в те годы, за исключением четырех небольших стран Латинской Америки. Все надеялись на положительный результат конференции. Недаром ведь подготовительная комиссия столько времени трудилась над документами, которые предстояло рассмотреть и принять. Они касались в основном сокращения или запрета наиболее смертоносных видов оружия, которые все относили, по терминологии тех лет, к «агрессивным». Англию на конференции представлял глава Форин Офис Джон Саймон, Францию — Андре Тардье, Германию — Генрих Брюнинг, Италию — министр иностранных дел Дино Гранди, СССР — Максим Литвинов, а США — посол в Бельгии Хью Гибсон (госсекретарь Генри Стимсон появился в Женеве чуть позже). Но очень быстро выяснилось, что никакого прорыва от конференции ждать не следует. Тардье, выступавший одним из первых, предложил совершенно новый французский план, который никогда до этого не рассматривался в подготовительной комиссии. Это означало, что придется разбираться с новыми предложениями, вместо того чтобы согласовывать старые, хорошо известные и многократно обговоренные. Тардье предлагал (как и на Парижской мирной конференции) создать под эгидой Лиги Наций международные силы, в распоряжение которых все государства передали бы свои самые разрушительные вооружения — бомбардировочную авиацию, боевые корабли, тяжелую артиллерию и т. д. 42 «Совершенно очевидно, — вынуждена была признать присутствовавшая на конференции французская журналистка Женевьева Табуи, — что сам размах “конструктивного плана” делает его осуществление невозможным. Ясно, что он главным образом предназначен для того, чтобы помешать работе конференции» 43.

Так и случилось. Выступление Тардье задало нужный французам вектор обсуждения — увести дискуссию в сторону от реального сокращения вооружений и равноправия с Германией. Это были те две темы, которые должны были доминировать на конференции 44. Но обсуждать их французам явно не хотелось. Это отмечали многие участники конференции. Советский министр иностранных дел М. М. Литвинов говорил, например, что обсуждение французских предложений «фактически превратило бы настоящую конференцию в подготовительную к будущей конференции по разоружению, которая потребовала бы, может быть, не меньше времени, чем подготовительная комиссия» 45. Литвинов попробовал вернуть дискуссию в запланированное русло, предложив «полное уничтожение наиболее агрессивных типов вооружений», что включало бы танки и сверхдальнюю артиллерию большой мощности, корабли водоизмещением свыше 10 тысяч тонн, судовую артиллерию калибром более 12 дюймов, авианосцы, военные дирижабли, тяжелые бомбардировочные самолеты, все запасы авиационных бомб и других истребительных средств, сбрасываемых с воздушных судов, а также все средства и приспособления химического, огневого и бактериологического нападения 46. Но у него это не получилось. Французов, оседлавших своего конька, было уже не остановить. Они не собирались обсуждать равноправие с Германией без гарантий собственной безопасности. «Равенство в правах? — удивленно вопрошал Тардье. — Но это же настоящая комедия!» 47 Конференция, как и рассчитывали французы, увязла в дискуссиях. Отчаянные попытки бывшего главы Форин Офис Артура Хендерсона, избранного председателем конференции, вернуть ее к обсуждению намеченных вопросов ни к чему не приводили. Лондонская The Daily Herald писала в те дни: «Прошло уже пять недель со дня открытия конференции по разоружению, и люди начинают интересоваться, когда же она может завершиться. Но более уместен другой вопрос — когда же она приступит к работе» 48.

Что касается Брюнинга, то в Женеве он прекрасно разыграл задуманную партию. Германский канцлер требовал, чтобы Франция разоружилась до уровня его страны. В этом и должно было, по его мнению, заключаться равенство. В своем выступлении он говорил, что немецкие города беззащитны перед возможными авиаударами, а немецкая молодежь остается единственной в мире, кому запрещено брать в руки оружие для защиты отечества49. Брюнинг ни словом не обмолвился о возможном германском перевооружении, и уж тем более о том, что многие запрещенные для Германии виды оружия у нее уже были. Наоборот, он требовал, чтобы ради справедливости и безопасности Германии ее соседи (подразумевалась, в первую очередь, Франция) разоружились. Он предлагал, чтобы другие страны добровольно приняли на себе те ограничения, которые формально существовали для Германии, — лимиты на водоизмещение боевых кораблей и калибр артиллерии, полный запрет на военную авиацию, танки и подводные лодки 50. Речь Брюнинга была полностью выдержана в духе основных задач конференции. Британская, американская и итальянская делегации встретили выступление германского канцлера бурными аплодисментами. По большому счету, речь Брюнинга была беспроигрышной. Он, конечно, не питал иллюзий, будто Франция согласится с его требованиями, но занятая им позиция позволяла предстать в глазах западного (за исключением французского) общественного мнения «апостолом мира». Если же Франция, вопреки собственной политике, пошла бы вдруг навстречу германским требованиям, то Брюнинг сразу превратился бы в триумфатора конференции, что привело бы к усилению его позиции внутри Германии. В любом случае «все соглашались, что ключи от европейской ситуации находились в руках Франции, и за любое сокращение своих вооружений она затребует дополнительные гарантии безопасности» 51. А это была уже забота Соединенных Штатов и Англии.

Судя по всему, какие-то надежды на то, что удастся уломать Францию, у Брюнинга все-таки имелись. Великобритания и США явно оказывали ему поддержку. 26 апреля госсекретарь Стимсон организовал в своей женевской резиденции трехстороннюю встречу с Макдональдом и Брюнингом. Переговоры носили закрытый характер, и до чего договорились три политика, доподлинно неизвестно. Будто бы Брюнинг изложил своим собеседникам идею увеличения численности вооруженных сил Германии в два раза за счет создания дополнительно стотысячной «милиции по швейцарскому образцу» 52. Одновременно срок службы в рейхсвере сократился бы с 12 до 6 лет. В совокупности это позволило бы в относительно короткие сроки и без больших затрат довести общее число немцев, имевших военную подготовку, до 1 миллиона человек. Далее Брюнинг просил разрешить Германии иметь любое вооружение, которым обладают другие страны. Если такое вооружение было запрещено для нее Версальским договором, то Брюнинг хотел бы иметь его «образцы». Канцлер не требовал изменить для этого Версальский договор. Его вполне устраивало, чтобы положение об этом было включено в новую конвенцию, которая могла быть подписана по итогам Женевской конференции 53. Англичане, в отличие от французов, благосклонно относились к заверениям Брюнинга о том, что Германии необходим «исключительно сам принцип равенства», а не реальное равенство в размерах и видах вооружений 54. Американцы вроде бы также смотрели на просьбы канцлера обнадеживающе. Поэтому присутствовавший на встрече заместитель Брюнинга в МИДе Бернгард Бюлов, племянник и тезка бывшего имперского канцлера, написал в отчете, что «наши требования равенства в правах, в смысле освобождения от ст. V (Версальского договора. — И. Т.) путем заключения новой конвенции по разоружению, были расценены как обоснованные и законные». Брюнинг так убедительно уверял своих собеседников в том, что он использует «равенство» в качестве рычага для разоружения, что Макдональд, как записал Бюлов, будто бы даже обещал, что по окончании Женевской конференции Германия получит полную свободу в вооружениях. Бюлов даже позволил себе снисходительно заметить, что Стимсон и Макдональд «наивно полагают», будто достижение Германией равенства в правах приведет если и не к полному запрещению, то к значительному сокращению тяжелых вооружений 55.

После этой встречи Брюнинг сообщил в Берлин о своем дипломатическом триумфе, детали которого он обещал раскрыть позже, после того как результаты трехсторонних переговоров одобрит Франция 56. Но был ли этот триумф в действительности, остается загадкой. Ни Макдональд, ни Стим-сон не оставили записей о деталях беседы с Брюнингом, а французский дипломат, который непонятно в каком качестве присутствовал при беседе, утверждал впоследствии, что на ней не было сказано ничего, что могло бы заставить немцев думать, будто их требование равенства «поддерживается или одобряется» 57. С другой стороны, в послевоенных мемуарах Брюнинг продолжал утверждать о «стопроцентном успехе в постановке перед всеми великими державами, за исключением Франции, всех требований рейхсвера» 58. Возможно, Брюнинг что-то не так понял или намеренно приукрасил достигнутый на переговорах результат. Ему очень нужен был громкий успех, чтобы сохранить свои позиции и остановить рвавшихся к власти в Германии нацистов. Не исключено, что ради этого канцлер сознательно блефовал. Поступок американского посла Сакетта, о чем шла речь в предыдущей главе, мог лишь укрепить Брюнинга в собственном заблуждении и способствовать утверждениям об успехе в мемуарах, написанных четверть века спустя.

Надо также иметь в виду, что Стимсон прибыл в Европу прежде всего, чтобы организовать совместное с европейцами выступление против японского вторжения в Маньчжурию. Вопросы разоружения были для него вторичны. Он и сам признавал это после войны 59. Возможно, что-то в поведении американца, желавшего скорее перейти в Женеве к основной цели своего приезда, было истолковано Брюнингом как поддержка его идей. Стимсон, к сожалению, с опозданием стал понимать опасность, исходившую от бесконтрольного перевооружения Германии. Уже после победы нацистов на июльских выборах 1932 года он с тревогой отмечал, что «готовность (Германии) к войне больше, чем предполагает общественность». Осенью 1932 года Стимсон уже видел, что тучи сгущаются над Европой. «Я чувствую запах крови, — писал он. — Вопрос теперь стоит так: Демократия против Милитаризма» 60. Однако в апреле его больше занимали другие мысли. Что касается англичан, то они давно не скрывали, что им надоело военное господство Франции на континенте. «Мы желаем разоружения, — писал в те дни постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании Роберт Ванситарт, — или прекращения сверхвооружения, и мы не желаем вечной (французской) гегемонии. Это понимают не только члены кабинета, но и подавляющее большинство граждан страны» 61. Брюнинг, как и многие другие, знал, что английский участник апрельской встречи Макдональд явно склонялся к достижению военного «паритета» немцев с французами. «Вы что, желаете войны?» — гневно вопрошал Макдональда в палате общин извечный противник Германии Черчилль 62. Так что косвенные основания верить в собственный дипломатический успех у Брюнин-га все-таки были. Но никаких обещаний ему ни Стимсон, ни Макдональд скорее всего не давали. Спустя много лет, уже после Второй мировой войны, тот же Ванситарт задавался риторическим вопросом: «Где бы мы были в 1939, если бы они (немцы. — И. Т.) добились своего в 1932?» 63 В любом случае без согласия Франции все разговоры оставались пустыми словами, что Брюнинг признавал и сам.

Во Франции тем временем происходили интересные события. Стимсон пытался вернуть Тардье в Женеву, чтобы тот присоединился к переговорам, но французский премьер подхватил ларингит и собирался болеть в Париже. Болезнь стала для него удачным поводом остаться дома. Ему нечего было сказать ни англо-американцам, ни немцам, а отбиваться от всех сразу ему не хотелось. Односторонне разоружаться без твердых гарантий безопасности Тардье совсем не собирался. К тому же из Берлина к нему поступала информация, что Брюнинг вот-вот падет 64. Все говорило о том, что лучше подождать. В начале мая во Франции должны были состояться парламентские выборы, и Тардье надеялся укрепить свои позиции в случае успеха. Результаты, правда, оказались совсем не те, что он ожидал. Республиканцы выборы проиграли, и лидер победивших радикалов Эррио должен был возглавить новое правительство. Но делать это Эррио не спешил. 6 мая русский эмигрант смертельно ранил президента Франции Поля Думера, и Эррио ждал, пока улягутся страсти. Правительство он сформировал лишь месяц спустя, 7 июня, а до тех пор обязанности премьера продолжал исполнять Тардье. Получалось, что в течение целого месяца во Франции просто не с кем было говорить. Англичане и американцы рассчитывали, конечно, что с Эррио им будет легче найти общий язык, но до его вступления в должность это были лишь предположения, хотя и не лишенные оснований. Дело в том, что 15 мая будущий военный министр в правительстве Эррио Поль-Бонкур, выступая в Дижоне, дал понять, что позиция нового кабинета может измениться. Мы должны, заявил Поль-Бонкур, говоря о недопущении перевооружения Германии, «хладнокровно и без демагогии взвесить, на какое сокращение вооружений можно пойти при данном положении вещей и при существующих международных гарантиях, чтобы осуществить первый этап, который лишил бы Германию предлога, ожидаемого частью ее общественного мнения (увы! все возрастающей), и который дал бы, напротив, ее демократическим элементам, борющимся в трудных условиях, возможность сопротивляться этому перевооружению» 65. Возможно, именно это выступление вселило в англичан и американцев надежду на то, что с новым правительством Франции можно будет договориться о военном равенстве с Германией.

Англия, Соединенные Штаты и в какой-то степени Франция, безусловно, понимали, что решением предоставить рейхсверу равные права они укрепят позиции Брюнинга в Германии. Ему доверяли на Западе, и от него не ждали враждебных действий. В условиях, когда приход нацистов к власти в Германии становился вполне реален, желание помочь Брюнингу сохранить свой пост сделалось весомым фактором политики западных держав. В конце концов не так принципиально, насколько вопрос о равных правах рейхсвера был согласован между Англией, США и Францией и была ли попытка спасти Брюнинга отчаянной авантюрой посла Сакетта или какие-то предварительные договоренности с англичанами и французами у американцев все-таки имелись. Брюнингу, в любом случае, уступка Западных демократий не помогла. Президент Гинденбург отправил его в отставку. И тут выяснилось, что на нового канцлера фон Папена предполагаемая уступка в вопросе равенства рейхсвера не распространяется. В своих мемуарах Папен постарался вообще обойти стороной Женевскую конференцию, сообщив лишь, что «в вопросах перевооружения (sic!) Союзники не собирались идти ни на какие уступки» 66. Вполне возможно, новый канцлер был не в курсе достигнутых Брюнингом договоренностей, если таковые действительно существовали. Но, скорее всего, немцев уже не волновали эти договоренности. Джин был выпущен из бутылки, и одни только разговоры о готовности признать равные права рейхсвера (даже не само признание!) уже делали германское перевооружение легальным в глазах преемников Брюнинга. В июле 1932 года Германия покинула конференцию по разоружению.

Это был решающий момент. Получит Германия возможность перевооружиться или нет? Англичане и французы понимали, что рано или поздно это произойдет, и теперь пытались решить, как для них будет лучше — допустить, чтобы Германия перевооружилась незначительно и, как они рассчитывали, под их контролем, или отказать Веймарской республике в военном равенстве, толкнув ее к попыткам самостоятельного и бесконтрольного наращивания военной мощи? «Отказывая Германии в праве на равенство в вооружениях, — говорил про своих многочисленных оппонентов во Франции Э. Эррио, — они льют воду на ее мельницу!» 67 Но это никого во Франции не убеждало. Соглашаясь на компромиссную и туманную формулу «равенства прав в системе, которая обеспечит безопасность всех наций», кабинет Эррио фактически приносил себя в жертву. Впрочем, англичанам и этого казалось недостаточно. После очередной беседы с Эррио и Поль-Бонкуром в начале декабря на переговорах пяти держав в Женеве Макдональд записал в дневнике, что французы «не желают никаких разговоров с Германией и требуют, чтобы мы твердо стояли заодно с ними и говорили Германии, что у нее есть обязательства (по мирному договору), и с этим ничего нельзя поделать. Они хотят приставить пистолет к виску Германии и потребовать немедленно сообщить нам в письменном виде, что имеется в виду под “равными правами”... Безнадежный подход, показывающий, как Франция может снова вовлечь Германию в войну» 68. В декабре 1932 года Германия все-таки вернулась на конференцию по разоружению, а Эррио ушел в отставку. Запад согласился на «равенство в статусе», надеясь, что ему удастся предотвратить перевооружение Германии и достижение ею реального равенства. Однако в любом случае вариант, на котором в конечном итоге остановились Западные демократии (Стимсон поддержал англо-французскую формулу), предусматривал дальнейший демонтаж версальской системы, предполагая, что после подписания в Женеве итоговой конвенции по разоружению она заменит собой ограничительные статьи мирного договора с Германией 69.

Был, конечно, и третий путь — силой воспрепятствовать германскому перевооружению. Но этого варианта западные политики боялись едва ли не больше бесконтрольного роста военного потенциала Германии. Даже Пуанкаре, всегда настроенный очень решительно по отношению к Веймарской республике, после рурского вторжения всерьез опасался проводить какие-либо силовые акции на восточной границе Франции. Французы вообще оказались перед необходимостью принятия сложного решения. Англичане и американцы готовы были допустить «равные права» рейхсвера и «разумное перевооружение» Германии. Но их безопасности это прямо не угрожало. С французами была совершенно иная картина. Они боялись Германии и нуждались в военных гарантиях Англии. К тому же французы были связаны военными обязательствами со странами Восточной Европы — Польшей, Чехословакией, Румынией и Югославией, и прекрасно понимали, что им придется защищать их, если окрепшая в военном плане Германия замыслит силой добиваться реванша на Востоке. Тогда без содействия Англии французам было бы не обойтись. Но Англия давно устала от военного доминирования Франции в Европе и хотела уравновесить его предоставлением «равных прав» Германии. Глава Форин Офис Джон Саймон считался твердым сторонником достижения согласия с Германией и противником участия британских войск в защите польского коридора 70. Получался замкнутый круг. Французам приходилось выбирать между плохим и очень плохим сценариями.