Чтение онлайн

Ллойд Джордж пропустил тот момент, когда стремление Германии к ревизии версальской системы переросло в желание демонтировать всю систему. Продолжая поддерживать возрождение Германии и построение нового баланса сил в Европе, он, в какой-то степени по инерции, оказался сторонником германского реванша. Ллойд Джордж не изменил своей позиции даже после прихода Гитлера к власти. Он считал фюрера «сильным лидером» и даже восхищался им. Конечно, Ллойд Джордж не одобрял публично те эксцессы, которые начались в Германии по отношению к еврейскому населению, но в частном порядке мог заметить: «Они обвиняют его (Гитлера. — И. Т.) в преследовании евреев, но он не показал и половины той жестокости, которую Кромвель демонстрировал по отношению к ирландским католикам» 16. В публичных же выступлениях Ллойд Джордж выработал универсальную формулу, оправдывавшую нацистский режим: «Вначале своей несправедливостью мы доводим их (немцев. — И. Т) до бешенства, а затем оправдываем этим нежелание исправить допущенные ошибки» 17. Кончилось все известной поездкой Ллойд Джорджа в Берхтесгаден в сентябре 1936 года и встречей с Гитлером.

Оба с волнением ждали этого момента и долго трясли друг другу руки. На фотографии хорошо видно, сколь велика была радость обоих — восторженный взгляд Ллойд Джорджа и склонившийся в почтительной позе Гитлер. А дальше начались разговоры, в ходе которых фюреру удалось полностью расположить к себе умудренного экс-премьера. Говорил в основном Ллойд Джордж. Гитлер больше слушал и кивал головой. Его собеседник почему-то воспринимал это как знаки согласия. Ллойд Джордж заговорил о необходимости заключения нового соглашения о гарантиях западных границ вместо договора Локарно, из которого Германия вышла полгода назад. Кивок Гитлера в ответ. Ллойд Джордж убеждал фюрера в необходимости соблюдения нейтралитета в начавшейся гражданской войне в Испании. И снова кивок. И так далее. Гитлер оживился, лишь когда Ллойд Джордж завел речь о необходимости укрепления дружбы между Англией и Германией. Фюрер понимал ее по-своему. Он тут же напомнил собеседнику, что обе страны принадлежат к одной расе, и Британия поэтому должна проявлять «понимание» к германским шагам в Европе. В следующий раз Гитлер активно включился в разговор, когда речь зашла о «большевистской угрозе». Тут уж Ллойд Джордж кивал головой, хоть и пытался изредка возражать. Бывший британский премьер так проникся «искренностью» фюрера, что позволил убедить себя в том, будто Гитлеру гораздо приятнее заниматься строительством дорог и повышением благосостояния немцев, чем вооружением Германии. Короче говоря, стороны решили, что поняли друг друга, и остались вполне довольны встречей. Настолько, что вернувшись в гостиницу, Ллойд Джордж, в ответ на шутливое приветствие своей дочери Меган, вскинувшей руку в нацистском приветствии со словами «Хайль Гитлер», совершенно серьезно ответил: «Конечно, Хайль Гитлер! Я тоже говорю об этом. Ведь он действительно великий человек» 18. На следующий день, перед продолжением беседы, Гитлер подарил Ллойд Джорджу свою фотографию с дружеской надписью. Экс-премьер с благодарностью принял ее и попросил разрешения повесить подарок в своем кабинете рядом с портретами Фоша, Клемансо и других участников Парижской мирной конференции. Гитлер милостиво согласился 19.

Казалось бы, что может быть абсурднее висящих по соседству фотографий Гитлера и Клемансо?! Француз наверняка оскорбился бы, узнав, кто стал его соседом. Но фюрер так очаровал Ллойд Джорджа, что тот готов был поставить их в один ряд. Риббентропу Ллойд Джордж вообще заявил, что гитлеровская Mein Kampf есть не что иное, как немецкая Magna Charta (великая английская хартия вольностей), а сопровождавшим его англичанам объяснил, что «Гитлер является настоящим строителем, человеком, который не только строит планы, но и воплощает их в жизнь. Он стал спасителем Германии, — уверял экс-премьер, — ее великим и замечательным лидером» 20. Трудно понять, как Ллойд Джордж, бывший всегда очень проницательным человеком, мог настолько в ком-то ошибиться. Но это было именно так. От Ллойд Джорджа не отставал и глава Форин Офис Джон Саймон, вполне серьезно назвавший как-то Гитлера «австрийской Жанной д’Арк с усами» 21. Правда, не надо забывать, что все это говорилось в 19351936 годах, когда Гитлер еще не имел в Европе столь зловещего образа, который он приобрел впоследствии. Пример Ллойд Джорджа хорошо показывает, насколько сильным магнетическим воздействием на многих людей обладал Гитлер. Не все, конечно, попадали под его влияние. В. М. Молотов, например, устоял в 1940 году. Помогли классовое сознание и партийная дисциплина. Во время их берлинских встреч говорил в основном Гитлер. Он много чего предлагал советскому министру. А тот слушал и после всех тирад фюрера задавал один и тот же вопрос — что делают германские войска в Финляндии и Румынии? Гитлер называл это несущественным и продолжал делать Молотову «выгодные» предложения. Когда Гитлер прерывался, советский нарком повторял свой вопрос 22. В общем, как объяснял Молотов позже, «я его допек» 23. Не по зубам Гитлеру оказался упрямый Молотов. А вот Ллойд Джордж не устоял, попал под обаяние фюрера. Хотя и ненадолго. Менее чем через год Ллойд Джордж вынужден был признать, что германским властям нельзя верить. Перемена во взглядах бывшего премьера произошла после многочисленных нарушений Германией одобренного ею пакта о невмешательстве в гражданскую войну в Испании. В течение девяти месяцев Германия «топтала, пренебрегала, презирала и нарушала» это соглашение, — бушевал Ллойд Джордж в июне 1937 года. «Честно говоря, я не ожидал такого от нынешнего главы германского правительства», — признался он 24.

Справедливости ради надо сказать, что в 1930-е годы очень многие английские политики, государственные деятели, представители аристократических фамилий и даже члены королевской семьи (Эдуард VIII) открыто восторгались Гитлером. Часто бывает трудно провести ту грань, которая отделила бы приверженность этих людей традиционным интересам Англии, предполагавшим уравновешивание влияния Франции постоянным вызовом со стороны Германии, от их личных симпатий к Гитлеру и сочувствия его взглядам. В большинстве случаев второе всегда дополняло первое. Почитателей Гитлера в высших слоях английского общества было много. Но есть одна фамилия, которую употребляют чаще других, когда речь заходит об умиротворении нацистской Германии. Если Ллойд Джордж стоял у истоков политики умиротворения, то Невилл Чемберлен довел ее до логического завершения — развязывания Гитлером Второй мировой войны. До февраля 1938 года вмешательство Чемберлена во внешнюю политику Великобритании сдерживал глава Форин Офис Энтони Иден, которого Невилл унаследовал от Болдуина, но с отставкой Идена и приходом на этот пост лорда Галифакса, придерживавшегося тех же взглядов, что и Чемберлен, политика умиротворения расцвела полным цветом. Впрочем, к этому времени гитлеровская Германия успела настолько окрепнуть, что выбор у Чемберлена был сильно ограничен.

Определить то время, с которого Германия начала перевооружаться, не так уж и сложно. Это случилось вскоре после подписания Версальского мирного договора. По его условиям немцам запрещалось иметь современную армию, способную противостоять армиям стран-победительниц. Но немцы прекрасно понимали, что без сильной армии они не смогут получить назад то, что утратили по Версальскому миру. Уже в первые годы существования Веймарской республики цель германского перевооружения четко сформулировал создатель рейхсвера генерал фон Сект. «Мы должны вернуть свою силу, — сказал он, — и как только мы это сделаем, мы спокойно вернем себе все, что потеряли» 25. Однако до поры до времени решать задачу перевооружения надо было очень осторожно, не подвергая публичному сомнению саму версальскую систему. Именно этим и занимались все правительства Веймарской республики. Они проводили тихую ревизию условий мирного договора. Выше уже говорилось о том, как запрещенная для Германии военная техника производилась в Советской России и ряде нейтральных государств Европы. Там же проходили обучение и кадры для новой германской армии. Что касается численности военнослужащих рейхсвера, то она всегда была выше той цифры (100 тысяч человек), которая была разрешена для Германии. И это не считая многочисленных добровольческих формирований (фрайкоров), которые зачастую имели не только ручное оружие, но бронетехнику и артиллерию. Сект всегда признавал, что солдаты рейхсвера и солдаты фрайкоров свободно перетекают туда-обратно 26. Конечно, вся военная мощь Веймарской республики не могла составить серьезной конкуренции армиям соседних с Германией государств, но и она вызывала у них недовольство и чувство тревоги.

По условиям Версальского мира страны Антанты могли осуществлять инспекционный контроль над тем, как Германия соблюдает наложенные на нее ограничения в военной сфере. До 1923 года инспекционных комиссий было три — военная, военно-морская и военно-воздушная. Затем военно-морская комиссия завершила свою деятельность, поскольку сам объект ее контроля — германский флот, по сути, перестал существовать. Две другие комиссии остались, и немцы ловко водили их за нос. «Работа по разоружению Германии проводится контрольной комиссией с большим умением и удивительной скрупулезностью, — восторгался в феврале 1923 года британский посол д’Абернон. — Несмотря на некоторое сопротивление и утаивание, надо признать, что ни в одном другом великом государстве неповиновение не было бы на столь низком уровне, как здесь» 27. Однако уже через год Германия решила полностью отказаться от «унизительных» инспекций, объявив, что свои обязательства по разоружению она выполнила, и отныне инспекциями, согласно ст. 213 Версальского договора, может заниматься лишь Лига Наций (сами немцы еще не входили в эту организацию). Тогда англичанам и французам удалось добиться согласия немцев на проведение последней, генеральной союзнической инспекции, но та идиллическая картинка, которую д’Абернон нарисовал в своем дневнике, ушла в прошлое. Против продолжения инспекций категорически выступил рейхсвер. Военные так раздражены контрольными миссиями, пугал итальянского посла Мальцан, что могут отказаться «защищать дипломатический корпус в Берлине от насилия голодной толпы» 28. От своего заместителя не отставал и Штреземан, предупредивший бельгийского посла, что возвращение офицеров контрольной комиссии может привести к их гибели от рук разъяренных рабочих 29. При подстрекательстве различных политических сил такое было вполне возможно. Многие политические партии специально раздували протестные настроения и требовали прекратить инспекции. «Господин министр, — говорилось в письме, написанном депутатами рейхстага от Немецкой национальной народной партии Штреземану, — пришел час освободить Германию от позорного военного контроля» 30. Последняя инспекция, прошедшая в конце 1924 года, выявила много нарушений Версальского договора, но никаких реальных шагов, каких-то санкций со стороны Союзников не последовало. Англия и Франция не хотели омрачать реализацию плана Дауэса и наметившееся потепление отношений с Германией после деэскалации Рурского конфликта.

В последующие годы вооружение Германии проходило по четко очерченной схеме. Генералы во главе с Сектом старались в обход версальских ограничений возродить германскую армию, а Штреземан прикрывал «генеральскую» линию, демонстрируя во внешней политике миролюбие Германии и желание изменить отдельные положения Версальского соглашения исключительно дипломатическими переговорами. К прямым политическим столкновениям между руководством рейхсвера и внешнеполитического ведомства это не приводило. Генералы понимали, что армия была еще слишком слаба и нуждалась в дипломатическом прикрытии, но между двумя структурами всегда существовали взаимные подозрения и недоверие. «Наша борьба, — указывалось в меморандуме рейхсвера в июне 1924 года, — была направлена не столько против Франции, сколько против министерства иностранных дел... Пока рейхсвер и министерство иностранных дел не движутся в одном направлении — к военной подготовке народа, положение не улучшится ни во внешних делах, ни во внутренних» 31. Сект называл Штреземана flaumacher, что переводится как «пораженец», но может толковаться в данном случае и как «умиротворитель», употребляя это слово в негативном смысле. Известно, что рейхсвер вел секретную прослушку телефонов министерства иностранных дел и читал сообщения иностранных дипломатов из Берлина, не ставя в известность ведомство Штреземана о содержании расшифрованных документов 32. Генералам надо было знать, что замышляют дипломаты, чтобы вовремя реагировать на возможные угрозы созданию новой армии. Поскольку делали они все тайно, никаких открытых скандалов с МИДом у рейхсвера не возникало. Когда в октябре 1926 года Секта отправили в отставку (он совершил политическую ошибку, пригласив на маневры рейхсвера наследного Гогенцоллерна), Штреземан был этому искренне рад. Спустя два месяца он признался Остину Чемберлену, что так и не понял, «скрывала ли молчаливость Секта его большие способности или просто означала отсутствие ума» 33. С преемниками Секта работать Штреземану, конечно, было легче, но политику они проводили ту же самую.

Правда, совсем без скандалов с участием дипломатов и военных все же не обходилось. В декабре 1926 года, во время очередного правительственного кризиса и в тот самый момент, когда Штреземан вел в Женеве переговоры об окончательной ликвидации союзнической контрольной комиссии, социалисты потребовали в рейхстаге разъяснений по поводу тайного сотрудничества рейхсвера с Советской Россией 34. У Штреземана давно существовали подозрения, впрочем, ничем не обоснованные, будто «социал-демократы могут воспользоваться случаем, чтобы запретить рейхсвер, вооружить рабочих и создать республиканскую народную армию» 35. Теперь, казалось, эти подозрения находили подтверждение, хотя действия социалистов были направлены не против рейхсвера, а против коалиционного правительства Вильгельма Маркса. В любом случае международного скандала не получилось. Штреземан сумел «замять дело». Да и внутренний скандал затих на удивление быстро. Коммунистов возмутила сама возможность военного сотрудничества СССР с буржуазной Германией, а правые партии постарались доказать, что планы такого сотрудничества — дела давно минувших дней и к настоящему времени никакого отношения не имеют 36.

Никто из локарнитов не захотел подвергать сомнению «дух Локарно». «Пожалуйста, помогите, чем можете», — отчаянно просил Остин Чемберлен английского посла в Берлине, требуя найти компромисс в решении о контрольной комиссии. Чемберлен, находившийся, как и Штреземан, на переговорах по разоружению в Женеве, опасался, что нерешенность вопросов контроля пагубно отразится на общественном мнении во всех европейских странах и находил положение «близким к катастрофе» 37. Любопытно, что бывший канцлер Шейдеман, который выступил в рейхстаге с этой, наделавшей много шума разоблачительной речью, обосновывал ее все той же заботой о «духе Локарно». «Внешняя политика, которую сегодня проводит господин Штреземан, — объяснял свои мотивы экс-канцлер, — станет невозможной. Мы должны ясно заявить, что большинство немцев не имеют к этому (военному сотрудничеству с СССР. — И. Т.) никакого отношения и что мы хотим честно соблюдать заключенные Германией соглашения» 38. Репутация Штреземана была настолько высока, что многие социалисты не верили, будто он мог что-либо знать о военном сотрудничестве с большевиками.

При жизни Штреземана все так и продолжалось. Рейхсвер перевооружался, а германские дипломаты обеспечивали этому процессу мирное прикрытие. Своей политикой Штреземан добился для Германии максимум того, чего было возможно достичь мирным путем. Он прежде всего изменил отношение Запада к Германии. Веймарской республике стали верить. Шаг за шагом Штреземан создавал для своей страны репутацию миролюбивого государства, готового исполнять возложенные на него международные обязательства. На практике это привело к признанию за Германией статуса великой державы, утерянного ею после войны. Германия вернулась на подобающее ей место в мировой политике. Одна из задач, которую ставили перед собой немецкие реваншисты, оказалась выполненной. Решение остальных тоже продвинулось вперед. Наступила определенность с репарациями, была достигнута договоренность об освобождении Рейнланда, успешно продолжалось вооружение рейхсвера. Все это осуществлялось исключительно мирными, дипломатическими средствами, в рамках версальской системы. После смерти Штреземана его курс продолжил Брюнинг. Этому веймарскому политику удалось добиться дальнейшего послабления в вопросе о репарациях. Германии оставалось сделать буквально один шаг до их полной отмены. Брюнинг вплотную приблизился к признанию за рейхсвером равных с другими армиями прав. Это, конечно, размывало версальскую систему, но в целом не выходило за рамки созданного ею правового поля.

Брюнинг боролся за «равноправие» германской армии больше года, ведя при этом двойную игру. Впервые этот вопрос обсуждался представителями МИДа и рейхсвера в марте 1931 года. Военные настаивали тогда на равных правах с Францией, подразумевая снятие наложенных Версальским миром ограничений, а Брюнинг сомневался в практической эффективности подобных требований, поскольку финансовые возможности Германии были ограничены. Тем не менее генералам удалось убедить Брюнинга в необходимости увеличить военный бюджет 1932 года на 15%, но канцлер отказался делать это до окончания Лозаннской конференции по репарациям, которая должна была пройти в июне 1932 года, а военных обязал не предавать огласке свои намерения. В обстановке строжайшей секретности руководство рейхсвера в декабре 1931 года приняло четырехлетний план вооружений, предусматривавший ежегодное увеличение финансирования на 100 миллионов марок 39. Брюнинг, конечно, знал об этом и не протестовал, хотя и своего формального согласия до решения вопроса о репарациях давать не стал. Такая двойственная позиция рождала у западных экспертов обманчивое представление о перспективах перевооружения Германии. Англичане, например, основываясь на голосовании в рейхстаге, были уверены, что военный бюджет рейхсвера на 1932 год снизился на 17 миллионов марок, включая снижение прямых расходов на вооружение и боеприпасы на 2 миллиона 40. В Лондоне допускали, что Германия нарушает версальские ограничения, но предлагали «не преувеличивать угрозу» этого. «До сих пор немцы не совершили ничего более серьезного, чем незначительную модернизацию своих вооружений и военной структуры, прежде всего транспорта и средств связи, чтобы они соответствовали требованиям времени, — успокаивал правительство военный атташе в Берлине полковник Маршалл-Корнуолл. — То, что они сделали, справедливо расценивать как шаги, направленные исключительно на самооборону... Настало время, — советовал он, — заменить старые и неэффективные ограничения (наложенные Версальским договором. — И. Т.) на более разумные, основанные на взаимном одобрении и взаимных обязательствах» 41.