Чтение онлайн

Французский кабинет министров определился. Накануне поездки Даладье и Бонне в Лондон министры высказали единодушное мнение, что целью Гитлера является не забота о судьбе 3 миллионов судетских немцев, а разрушение Чехословакии для того, чтобы Германия могла доминировать в Европе. Правительство Франции было против дальнейших уступок Гитлеру. На всякий случай французы объявили 24 сентября частичную мобилизацию и собирались перебросить до миллиона резервистов на границу с Германией. Англичане тогда же привели свой флот в состояние боевой готовности. Но воевать ни те ни другие не хотели. На вопрос Чемберлена, что делать дальше, Даладье, скрепя сердце, ответил: «Каждый из нас должен будет исполнить свой долг» 410. Чемберлен делал все, чтобы сдвинуть французов с их позиции и подтолкнуть к желательному для него решению сохранить мир любой ценой. Доходило до смешного, хотя никакого веселья в той ситуации, конечно же, не было. Чемберлен: «Мы могли бы сопроводить ответ чехов (на меморандум Гитлера) нашим контр-предложением, например о передаче вопроса на рассмотрение конференции, как предлагал г-н Даладье». Даладье: «Я не предлагал никакой конференции». В какой-то момент хождение Чемберлена вокруг да около, его намеки на необходимость договориться с Гитлером допекли Даладье, и он взорвался. Французский премьер объяснил английскому, что объединенными усилиями две страны могут противостоять Гитлеру, учитывая их флоты, возможную помощь со стороны России и твердое намерение Чехословакии оказать сопротивление. В противном случае за Чехословакией могут последовать Румыния, Турция, французские Булонь и Кале, а там уже и до высадки в Ирландии будет недалеко 411. После этого англичане предпочли свернуть дальнейшее обсуждение.

На следующий день к обсуждению присоединился начальник французского Генштаба генерал Гамелен, срочно вызванный в Лондон. У него впервые прошли консультации с английскими военными. То есть Англия и Франция инициировали хотя бы в самых общих чертах обсуждение возможного военного ответа Гитлеру. Но воевать они по-прежнему боялись и не хотели. Поэтому Даладье, решивший, что накануне он, возможно, перегнул палку, одобрил инициативу Чемберлена, который вечером подготовил личное послание Гитлеру и 26 сентября отправил в Берлин своего помощника Гораса Вильсона, чтобы тот постарался вручить письмо фюреру. В письме повторялись доводы чехословацкой стороны, почему «предложения», сделанные Гитлером в Годесберге, не могут быть приняты, и содержался призыв к прямым переговорам между Германией и Чехословакией о процедуре и сроках передачи Судет при возможном участии Великобритании в качестве наблюдателя 412. Дальнейшее развитие главных событий происходило в Берлине.

Гитлер принял Вильсона в тот же день в пять часов вечера. Эта встреча запомнилась всем присутствовавшим, потому что на ней Гитлер впервые сорвался при общении с иностранцем. Игра нервов и напряжение последних дней сказались и на нем. В какой-то момент, не дослушав до конца перевод письма Чемберлена, Гитлер вскочил с кресла и со словами «говорить больше не о чем» направился к двери 413. В первые секунды все растерялись, поскольку ни англичанам, ни немцам видеть такое еще не приходилось. У самой двери Гитлер взял себя в руки и вернулся на место. Вся выходка напоминала истерику избалованного мальчика, не получившего любимую игрушку. Выслушав с перебиваниями и негодующими комментариями перевод, Гитлер дал волю своему гневу, а затем все заговорили одновременно, так что нельзя было понять, кто о чем говорит 414. Гитлер кричал, что «к немцам относятся, как к ниггерам, и даже туркам не понравилось бы такое отношение». До 1 октября, кричал фюрер, он раздавит Чехословакию, и если французы и англичане решатся ударить, его это не пугает 415. Судя по всему, истерика Гитлера была не показной. С ним случился настоящий припадок. В таком состоянии люди часто не отдают себе отчета в том, что они наговорили, и не помнят потом этого. Но Вильсон прекрасно понимал, что Чемберлен ждет от него хоть какой-то зацепки для продолжения «мирных усилий». Поэтому из общего гвалта и выкриков фюрера Вильсон решил сделать вывод, будто Гитлер согласен на германо-чехословацкую встречу, но только после выполнения условий своего меморандума, включая установленный им срок 1 октября 416. Что в любом случае делало ее бессмысленной.

В тот же день вечером Гитлер выступал перед нацистской молодежью в берлинском Дворце спорта. Очень быстро он довел свою аудиторию до полной экзальтации. Основной гнев фюрер обрушил на Бенеша. «Он выдавливает немцев (из Судет), — кричал фюрер. — Но на этом его происки должны закончиться. Сейчас решение за ним. Мир или война! Или он принимает это предложение и предоставляет, наконец, свободу немцам, или мы придем и завоюем эту свободу сами». Крикливая речь содержала один пассаж, обращенный к британскому премьеру: «Я заверил Чемберлена, что как только чехи уладят вопросы со своими меньшинствами, чешское государство перестанет меня интересовать. Я обещаю это. Нам не нужны чехи» 417. Чемберлен тут же ухватился за эту возможность, чтобы отправить Вильсона еще раз в рейхсканцелярию. Никаких новых предложений у Чемберлена не было. Вильсон должен был передать Гитлеру, что Англия по-прежнему готова обсуждать как наилучшим образом осуществить первоначальный англо-французский план по передаче Судет Германии 418. Французы, кстати, в это время были озабочены другими вопросами. Вечером 26 сентября Бонне попросил англичан ответить на следующие вопросы: 1. Готова ли Великобритания немедленно и одновременно с Францией объявить мобилизацию? 2. Готова ли она ввести призыв? 3. Готова ли объединить экономические и финансовые ресурсы двух стран? 419 Это не означало, что Франция кардинально поменяла свой подход. Просто, чувствуя себя загнанной в угол, она готовилась огрызнуться.

Новая встреча Вильсона с Гитлером ничего не дала. Обошлось без скандала, но фюрер по-прежнему повторял, что у чехов есть всего два варианта — принять германский меморандум или отвергнуть его. Во втором случае он обещал «размазать чехов». Вильсону не оставалось ничего другого, как заявить на прощание: «Если, в соответствии со своими договорными обязательствами, Франция начнет вооруженные действия против Германии, Великобритания поддержит Францию». Это заявление снова возбудило Гитлера. «Если Англия и Франция ударят, — нервно возвысил он голос, — пусть ударяют. Меня это совершенно не волнует. Я готов к любому развитию событий. Я могу лишь учесть вашу позицию. Сегодня вторник, и к следующему понедельнику мы все окажемся в состоянии войны» 420. Трудно сказать, насколько Гитлер блефовал в тот момент, но в одном можно не сомневаться — фюрер был уверен, что Англия и Франция не выступят с оружием в руках в защиту Чехословакии. Поэтому он даже не стал скрывать, что германская мобилизация будет объявлена 28 сентября в два часа дня. Следующий день, таким образом, становился решающим. Начнет Гитлер войну или нет? Выступят Франция и Англия в защиту Чехословакии или не выступят? Какую позицию займет СССР? Вот три главных вопроса, которые задавали себе люди во всех странах мира.

28 сентября Франсуа-Понсе был разбужен в четыре часа утра звонком из Парижа. Даладье и Бонне поручали своему послу добиться рано утром аудиенции у Гитлера и в очередной раз попытаться убедить его в необходимости решить вопрос мирным путем. Французы поняли, что у англичан ничего не получается, и решили взять инициативу в свои руки. В семь часов утра Франсуа-Понсе разбудил Гендерсона и узнал, что накануне вечером английский посол также получил инструкции Галифакса еще раз встретиться с Гитлером. Гендерсон успел передать свою просьбу в германский МИД до того, как отправился спать, и теперь собирался ждать ответ Вайцзеккера. Первым послом, которого фюрер принял в этот день, был Франсуа-Понсе. В 11:00 он получил приглашение срочно явиться в рейхсканцелярию, и около полудня был принят фюрером. «Адъютанты Гитлера были в состоянии крайнего возбуждения, — вспоминал француз. — Постоянно входили и выходили взволнованные офицеры СС и вермахта. В комнате, ведущей в большой конференц-зал, где Гитлер принял меня, многие столы были покрыты скатертями с разложенными салфетками, столовыми приборами и посудой. Мне сказали, что на час дня запланирован обед с офицерами, которые будут командовать подразделениями, участвующими во вторжении. Само вторжение предполагалось начать в три часа дня» 421. (Франсуа-Понсе здесь немного путает. На два часа дня 28 сентября было намечено объявление о всеобщей мобилизации, а вторжение должно было начаться на следующий день.) Гитлер ожидал французского дипломата вместе с Риббентропом. Оба были напряжены и нервничали. Франсуа-Понсе разложил подготовленную им карту, где красным цветом были выделены территории Чехословакии, которые должны были отойти Германии. Они составляли около 75 % от того, что хотел получить Гитлер. Готов ли фюрер взять на себя ответственность за неисчислимые жертвы в ситуации, когда почти все его требования уже приняты, поинтересовался посол. Риббентроп попытался возражать, но Франсуа-Понсе повернулся к нему спиной и демонстративно обращался только к Гитлеру. В этот момент адъютант доложил о прибытии итальянского посла Аттолико, который просил принять его немедленно. Гитлер извинился и сказал, что вернется через пятнадцать минут 422.

С появлением итальянца ситуация стала быстро раскручиваться в обратную сторону. Идея подключить Италию к переговорам принадлежала британскому послу в Риме лорду Перту (бывшему Генеральному секретарю Лиги Наций Эрику Драммонду, унаследовавшему титул 7-го графа Перта). 27 сентября он предложил Галифаксу подключить Муссолини к переговорам с Гитлером 423. До этого дуче знал лишь в общих чертах, о чем немцы говорят с англичанами. В течение всего лета ни он, ни Чиано никак не могли добиться от Гитлера точных планов последнего 424, включая время вторжения в Чехословакию. А от него зависело многое. Дуче вынашивал свои, далекоидущие замыслы. По его поручению итальянские военные разрабатывали планы операций против англичан и французов в Средиземном море, которые предусматривали захват Туниса, Египта, контроль над Суэцким каналом 425. Италия тогда становилась бы хозяйкой Средиземноморья. Правда, собственных сил для борьбы с Англией и Францией у Италии не хватало. Расчет поэтому делался на внезапность нападения и занятость англичан и французов в другом конфликте. Однако даже в случае благоприятного для итальянцев стечения обстоятельств у ее генералитета не было уверенности в удачном исходе дела 426. По здравому рассуждению, итальянцы решили выжидать. К этому времени Муссолини уже твердо определился — его место рядом с Гитлером. Только он мог способствовать осуществлению итальянских планов 427. Тогда как поражение Германии ставило на них крест. Поэтому Муссолини готов был поддержать англо-французский план, позволявший Германии без видимого риска усилить свои позиции в Центральной и Юго-Восточной Европе, и давно ожидал приглашения из Лондона подключиться к переговорам.

28 сентября, буквально на флажке, Галифакс согласился с идеей Перта переговорить с дуче 428. Муссолини, которому англичане польстили, что он единственный человек, способный повлиять на Гитлера 429, тут же связался с Аттолико и поручил ему срочно передать фюреру свою просьбу отложить мобилизацию и вторжение на 24 часа 430, чтобы попробовать совместно найти мирное решение. Аттолико появился в рейхсканцелярии всего несколькими минутами позже Франсуа-Понсе. Естественно, итальянский посол понимал, о чем его французский коллега разговаривает с Гитлером, и опасался, что категоричное «нет» фюрера уже не позволит последнему изменить свое решение. Поэтому он пошел на необычный для дипломата шаг — попросил через адъютанта Гитлера прервать беседу с Франсуа-Понсе, чтобы выслушать срочное послание Муссолини. Аттолико рассчитал все верно. Он дал возможность Гитлеру одновременно не отказать французскому послу и не проявить в его глазах слабость. Франсуа-Понсе должен был понять, что фюрер «уступает» исключительно просьбе дуче. «Это был Муссолини, — объявил Гитлер, вернувшись в зал, где его ожидал французский посол. — Он тоже просит меня не торопиться». Еще какое-то время Гитлер делал вид, что слушает французского посла, хотя мыслями он был далеко. Затем аудиенция закончилась, и Гитлер обещал Франсуа-Понсе сообщить о принятом решении позже. На самом деле фюрер уже принял его и успел сказать об этом Аттолико. Решение фюрера слышали Геринг и Нейрат, которые встретили покидавшего зал аудиенции Франсуа-Понсе обнадеживающими улыбками 431. Риббентроп, судя по всему, узнал обо всем несколько позже. Аттолико еще трижды встречался в этот день с Гитлером, согласовывая между ним и дуче план мирной конференции. Фюрер, как хороший режиссер, держал всех в напряжении до самого последнего момента. Лишь около трех часов дня Франсуа-Понсе и Гендерсон получили для своих премьер-министров приглашения прибыть на следующий день в Мюнхен на четырехстороннюю встречу по Судетам. Разумеется, Чемберлен и Даладье моментально ухватились за это предложение.

Все время, пока в Берлине шли скрытые от посторонних глаз переговоры, европейские столицы пребывали в смятении. Люди не знали, начнется ли война, но все ощущали ее приближение. В лондонских парках рабочие зачем-то рыли окопы, а на стенах зданий появились первые военные плакаты, возвещавшие о возможных бомбардировках, и инструкции, где можно получить противогазы и как ими пользоваться 432. Из крупных индустриальных центров началась эвакуация школ и больниц. Многие британцы искренне не понимали, ради чего им предстоит понести огромные жертвы? 27 сентября Чемберлен, получавший тысячи писем изо всех уголков страны, обратился к нации по радио. «Если и раньше я чувствовал свою большую ответственность, то чтение таких писем переполнило меня, — сказал он соотечественникам. — Как ужасно, нереально и непостижимо то, что мы должны рыть здесь окопы и примерять противогазы из-за конфликта в далекой стране между народами, о которых мы ничего не знаем. Еще невыносимее, что причиной войны должен стать спор, который уже решен в принципе...» 433 Его слова точно отражали настроения большинства англичан. Не удивительно, что известие о согласии Гитлера на мирную конференцию, которое Чемберлен получил 28 сентября во время своего выступления на вечернем заседании палаты общин, вызвало взрыв одобрения парламентариев. «Казалось, что выражение его (Чемберлена. — И. Т.) лица, его осанка изменились, — записал в дневнике Гарольд Николсон, находившийся в зале заседаний среди членов палаты. — Он поднял голову так, что свет с потолка упал на его лицо. Казалось, что все признаки волнения и озабоченности вдруг испарились, и он стал на десять лет моложе. Это был его триумф» 434. Чувство облегчения от этого известия испытали и французы, которые в эти дни штурмовали поезда, уходившие из Парижа на юг. Лишь всеми покинутая Прага по-прежнему готовилась сражаться.

В Германии тоже испытывали чувства неуверенности и озабоченности. Среди руководителей Третьего рейха один Риббентроп был безоговорочным сторонником войны. Геринг, Кейтель, Редер, Нейрат и многие другие пытались отговорить Гитлера от рокового шага. В то время в ходу был даже такой рассказ, будто Геринг назвал Риббентропа «криминальным идиотом». «Я знаю, что такое война, — якобы шумел рейхсмаршал, — и если фюрер отдаст приказ наступать, я сам сяду за штурвал головного самолета. Но Риббентроп полетит вместе со мной» 435. У рядовых немцев преобладали мрачные настроения. Для поднятия патриотического духа населения фюрер организовал в конце рабочего дня 27 сентября проход через центр Берлина механизированного корпуса, отправлявшегося на войну с Чехословакией. «Я вышел на угол Унтер-ден-Линден, когда колонна войск поворачивала на Вильгельмштрассе», — вспоминал находившийся в Берлине американский журналист Уильям Ширер. Мысленно он уже представлял себе картину 1914 года, «когда ликующие толпы на этой же улице осыпали марширующих солдат цветами, а девушки — поцелуями... Но сегодня люди ныряли в подземку — они не желали смотреть на все это. На обочине стояла молчаливая кучка людей. Это была самая поразительная антивоенная демонстрация, какую мне когда-либо приходилось видеть» 436. Сам Гитлер вместе с помощниками мрачно наблюдал за «парадом» и реакцией на него берлинцев с балкона рейхсканцелярии. «Все это походит на похоронную процессию, — пожаловался он адъютантам. — С такими людьми нельзя вести войну». Чуть позже Геринг сказал Вайцзеккеру, что, соглашаясь на мирную конференцию, Гитлер будто бы руководствовался двумя соображениями: сомнениями относительно боевого настроя немцев и опасениями, что Муссолини покинет его в случае неудачи 437.

Мюнхенская конференция, завершившая Судетский кризис, состоялась 29 сентября и прошла без неожиданностей. Гитлер отправился встречать Муссолини и Чиано на Бреннерский перевал, и в Мюнхен два диктатора прибыли вместе. По пути они обсудили совместную линию поведения. Чемберлен предлагал провести конференцию пяти государств, включая Чехословакию, но Гитлер был категорически против ее участия. Чтобы не создавать на конференции лишних проблем, фюрер и дуче договорились, что это прозвучит как требование Муссолини. В 11:15 в мюнхенском аэропорту приземлился самолет с Даладье. Чуть позже, около 12:00, прилетел Чемберлен. В 12:30 все участники собрались в так называемом Доме фюрера (Fuhrerbau), мюнхенской резиденции нацистов, где состоялось два раунда переговоров — в узком и расширенном кругу (с участием дипломатов). Чехословакия, представленная послом в Германии Войцехом Мастны, ждала своей участи в мюнхенской гостинице.