Чтение онлайн

Интересно, что в то самое время, когда Муссолини пытался оговорить с Германией сохранение мира и дружбы с Англией в случае германо-английской войны, на Британских островах появился план упреждающей войны с Италией. Он предусматривал немедленное нанесение удара по итальянскому флоту в случае начала боевых действий с Германией. Инициировали и разрабатывали его в английском Адмиралтействе. Адмиралы предполагали таким шагом сразу же лишить Германию союзницы и заставить перебросить часть своих сил на южное направление. Но Первый морской лорд Роджер Бэкхауз, главный сторонник превентивного удара по итальянскому флоту, вскоре умер, а сменивший его в июле 1939 года адмирал Дадли Паунд выступил против такого плана 119. Он считал, что Англия не может сконцентрировать достаточное для разгрома итальянского флота количество кораблей в Средиземном море, поскольку оставит тогда беззащитными перед угрозой японского нападения свои тихоокеанские владения. Британский флот уже не мог, как раньше, одновременно доминировать во всех уголках земного шара. Приходилось распылять силы между защитой собственно Британии и ее Империи.

Стальной пакт окончательно определил расстановку сил в случае возникновения большой войны в Европе. Основное противостояние наметилось между Англией и Германией. К ним, как к лидерам враждебных блоков, примыкали более слабые союзники — соответственно, Франция и Италия. Правда, Муссолини с неизменной напыщенностью всюду заявлял, что с Францией он справится и без помощи Германии, но это были пустые слова. Гитлер, не желая лишний раз травмировать чувства своего союзника, делал вид, что охотно верит подобным заявлениям дуче, но строил свои дальнейшие планы с учетом того, что воевать в союзе с Италией придется против двух главных Западных демократий. Разница в политике Германии и Англии весной-летом 1939 года состояла в том, что Гитлер точно знал, чего он добивается, тогда как Чемберлен абстрактно выступал за сохранение европейского мира и поддержание статус-кво. Однако ситуация в Европе постоянно менялась, и никакого статус-кво не существовало в принципе. Гитлер последовательно шел к своим целям, а Чемберлен действовал необдуманно и импульсивно, нарушая вековые традиции британской политики и раздавая направо и налево британские гарантии.

За его гарантиями в любом случае ничего не стояло. Реально Англия никак не могла помочь тем странам, которым она их предоставляла. Даже в случае Польши, которая с апреля 1939 года виделась большинству европейских политиков следующей жертвой Германии. Своими гарантиями Чемберлен думал остановить Гитлера, убедить его в том, что Англия будет воевать на стороне очередного объекта германской агрессии и тем самым сдержать его. Возможно, Чемберлен помнил упреки в том, что твердое заявление Британии о готовности сражаться остановило бы Германию в июле 1914 года и предотвратило бы Первую мировую войну. О таком мотиве позже вспоминал Галифакс 120. Но ситуация была совершенно иной. Да и фюрер уже не боялся. После ликвидации Чехословакии, прошедшей без каких-либо последствий, все в Германии были убеждены, что «ни один британский солдат не будет мобилизован в случае германо-польского конфликта» 121. Немцев не напугал даже ограниченный английский призыв в армию, который прошел в апреле и позволил несколько увеличить численность сухопутных сил Британии — беспрецедентный для страны шаг в условиях мирного времени.

Надо сказать, что ко времени подписания Стального пакта на карте Европы произошло еще одно изменение. 24 марта 1939 года литовская Клайпеда снова стала немецким Мемелем. Эта акция прошла без особых осложнений. Мемель, крупный торговый порт на Балтийском море, был основан рыцарями Тевтонского ордена еще в XIII веке и до окончания Первой мировой войны всегда принадлежал немцам. Затем город стал предметом борьбы между Литвой и Антантой (Англией и Францией), которая передала его под управление Лиги Наций. В 1924 году литовцы добились вхождения Мемельского края в состав своего государства, но по национальному составу, языку и культуре город, несмотря на все попытки Литвы ассимилировать его население, продолжал оставаться немецким. Гитлер никогда не скрывал своих планов вернуть Мемель в состав Германии, а после того как Англия и Франция согласились на передачу Судетской области Рейху, у них не осталось веских оснований возражать против аналогичного решения проблемы Мемеля. Единожды отдав приоритет праву наций на самоопределение, англичане и французы развязали Гитлеру руки в перекраивании европейских границ. Нацисты, естественно, каждый раз этим пользовались. «Самоопределение народов, которое после мировой войны должно было лечь в основу формирования новых европейских границ, — заявил глава мемельских нацистов Эрнст Нойманн, выступая в местном ландтаге 15 марта, — было грубо нарушено отторжением территории Мемеля от Германского рейха... Предоставленный Мемелю автономный статут, текст которого предполагал соблюдение традиционных прав и культуры местных жителей, постоянно нарушался литовским правительством по самым основным положениям... Все, абсолютно все было направлено на разрушение германской расы, на ликвидацию ее прав и экономическое разорение» 122.

Тактика нацистов осталась прежней, уже опробованной в Австрии и Чехословакии — создание местных отделений НСДАП, требования о «воссоединении» с Германией и подрывная работа. «Мы (литовцы), чтобы устранить всякий повод к недовольству немцев, пошли им навстречу во всем и даже больше, — жаловался в начале марта 1939 года литовский посланник в Берлине Казис Скирпа советскому полпреду А. Ф. Мерекалову. — В Мемельской области немцы полные хозяева, имеют свои охранные и штурмовые отряды и т. д. Что мы можем сделать, такая маленькая страна, после мюнхенской истории мы должны быть готовы ко всему» 123. Литовцы, как до них австрийцы и чехи, пробовали запрещать деятельность прогерманских организаций, арестовывать их лидеров. Тогда немецкие газеты начинали трубить о преследованиях немцев в Мемельланде, и на помощь «притесняемому» населению приходили набравшиеся опыта в таких вопросах дипломаты Третьего рейха со своими угрозами и ультиматумами. Все шло по хорошо отработанной схеме. 20 марта Риббентроп принял министра иностранных дел Литвы Юозаса Урбшиса и объяснил ему, что дальнейшие события могут развиваться по двум сценариям: «первый стал бы дружественным урегулированием». При таком решении «проблемы, которые терзают германо-литовские отношения, исчезнут раз и навсегда». Если же Литва не согласится на такой вариант и упустит время, пригрозил Риббентроп, он не знает, что последует. Литовцам должно быть понятно, что «если в Мемеле вспыхнет восстание и начнется стрельба, Германия не сможет спокойно наблюдать за этим. Фюрер будет действовать молниеносно, и ситуация выскользнет из рук политиков и будет решаться военными методами» 124.

Далее события разворачивались стремительно. 21 марта германский посланник в Каунасе получил инструкции из Берлина немедленно вызвать литовскую делегацию в Германию для окончательного решения вопроса о Мемеле. Едва Урбшис возвратился из германской столицы, как от него потребовали снова прибыть в Берлин. При этом Вайцзеккер пригрозил, чтобы Литва не вздумала объявлять чрезвычайного положения. Иначе никаких дальнейших переговоров уже не будет. Вместо них случится военное вторжение 125. Литовцы пытались еще тянуть время — выясняли позицию Англии и Франции как гарантов (наряду с Италией и Японией) статута Мемеля, почти сутки обсуждали вопрос в Сейме, но уже 22 марта капитулировали. Урбшис снова отправился в Берлин, чтобы подписать документы о «дружественном решении». 23 марта в половине второго ночи Риббентроп доложил Гитлеру, находившемуся на борту крейсера Deutschland, что Литва подписала договор о возвращении Мемеля Германии и литовские войска покинут город еще до семи часов утра 126. Гитлер торопил Риббентропа. Ему не терпелось прибыть в Мемель на борту германского крейсера. 23 марта с балкона городского театра фюрер сообщил горожанам, что они стали подданными Третьего рейха.

Международная реакция на новый аншлюс была сдержанной. В Европе еще не успели прийти в себя от ликвидации Чехословакии. Присоединение к Германии Мемеля на этом фоне казалось событием менее значительным. «Бесполезно протестовать в случае с захватом Мемеля, — объяснял свою позицию Кадоган, — если только Великобритания не собирается сражаться за него. Если это не так, то чем меньше мы говорим об этом регионе, тем лучше» 127. Литовскому посланнику в Лондоне Форин Офис рекомендовал согласиться с требованиями Германии. Конечно, Британия являлась подписантом Мемельской конвенции, определявшей статут города, но как довольно оригинально оправдывал позицию своей страны Лоуренс Колльер, английский дипломат, отвечавший за страны Балтии и Скандинавию, подписать договор — еще не значит быть его гарантом 128. Англичане, конечно, выразили сочувствие Литве, но дальше этого не пошли. 14 мая Британия официально уведомила Германию, что включила Мемель в сферу юрисдикции своего генерального консульства в Берлине 129.

Что касается Советского Союза, то в Москве по-разному отнеслись к прошедшим в марте-апреле 1939 года изменениям на политической карте Европы. Если аннексия Албании осталась практически незамеченной, то ликвидация Чехословакии и присоединение Мемеля к Германии, естественно, привлекли к себе внимание. 16 марта германский посол Шуленбург передал Литвинову ноту, содержавшую текст соглашения между Германией и Чехословакией об оккупации последней. То есть немцы официально ставили СССР в известность, что на месте Чехословакии появлялась «независимая» Словакия, а также германский протекторат Богемии и Моравии. В тот же день нарком сообщил об этой ноте Сталину. На следующий день Шуленбург появился в НКИД с сообщением о том, что ему поручено принять дела чешского посольства. Литвинов, который еще не получил инструкций Сталина, сказал послу, что отношения между чешской миссией и германским посольством его не касаются 130. Наконец, 18 марта Литвинов передал Шуленбургу ответную ноту, в которой говорилось, что «Советское правительство не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также и Словакии правомерным и отвечающим общепризнанным нормам международного права и справедливости или принципу самоопределения народов». Формально ответ Литвинова основывался на том, что «чехословацкий президент г-н Гаха, подписывая берлинский акт от 15-го сего месяца, не имел на это никаких полномочий от своего народа и действовал в явном противоречии с параграфами 64 и 65 Чехословацкой конституции и с волей своего народа. Вследствие этого означенный акт не может считаться имеющим законную силу» 131. В дальнейшем СССР, по примеру Англии и Франции, преобразовал посольство в Праге в генеральное консульство (в марте) и признал Словакию (в сентябре). Бывший посол Чехословакии в Москве Фирлингер получил возможность остаться на своем месте. Литвинов понимал, что экс-президент Бенеш хочет сохранить дипломатические кадры на случай «какой-нибудь большой заварухи в Европе» и необходимости создания правительства в изгнании 132. Нарком объяснял, что «поскольку Фирлингер не имеет правительства и не имеет страны, никаких практических дел у него не будет», а «его официальное существование будет носить символический характер, чему мы пока препятствовать не предполагаем» 133.

Как реагировать на аншлюс Мемеля, Советское правительство толком не знало. В Москве, конечно, не обрадовались аннексии, совершенной в пограничной с СССР стране, но и протестовать не стали. Сталин уже задумывался о дружбе с Германией, да и повод для протеста был, с советской точки зрения, сомнительный. Дело в том, что хотя формального плебисцита в Мемеле не проводилось, результаты декабрьских выборов в местные муниципальные органы, где подавляющее большинство было у пронемецких партий, не оставляли сомнений в возможных результатах народного волеизъявления. «Дни захвата Клайпеды, — сообщал советский генконсул в Москву, — для одной части населения были днями восторга и восхищения, для другой — евреев и литовцев — были днями несчастья, горя, слез и разорения» 134. Первых, однако, было большинство. Поэтому протестовать, ссылаясь на то, что в Мемеле, как в случае с Чехией или Словакией, был нарушен принцип права наций на самоопределение, было сложно. Советское правительство вообще попало в щекотливое положение. Германия захватывала чужие территории, опираясь на принцип, одним из главных теоретиков которого был Сталин. Литвинов, образно говоря, не понимал, где ему ставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать», и вынужден был обратиться за помощью к самому вождю. «Я сказал (польскому) послу, — написал Литвинов Сталину, — что мы стоим на позиции самоопределения народов, но отделение Словакии в данных обстоятельствах ничего общего с этим принципом не имеет. Мы стоим за добровольное объединение малых и в особенности таких однородных народов, как чехи и словаки, которые только совместно могут отстаивать свою независимость» 135. Получалось как-то неубедительно. Литвинов ожидал, что Сталин подскажет ему правильные формулировки. Но вождь, судя по всему, и сам не знал, как выкрутиться из данной ситуации. В результате Литвинов просто объявил немцам, что при отделении Словакии отсутствовало какое-либо волеизъявление ее народа. Повторять тот же «довод» в случае с Мемелем нарком не стал.

Вторая половина марта и апрель 1939 года стали напряженным и тревожным временем практически для всех государств Европы. Метания дипломатов и политиков разных стран напоминали хаотичное броуновское движение. Все понимали, что надо что-то делать, но что именно, не знал никто. Кроме Гитлера. У него уже были намечены очередные цели — Данциг и коридор, и он с интересом наблюдал за шараханьями напуганной Европы. Французы и англичане выдавали направо и налево разные гарантии, о которых их никто не просил. Один только Чемберлен нагарантировал больше, чем Англия чуть ли не за всю предыдущую историю. «Британская дипломатия, — образно подметил германский посол в Лондоне Дирксен, — сгоряча и не подумав, сунула руку в осиное гнездо восточноевропейской политики» 136. При этом Англия никак не могла определиться, как ей вести себя с Советским Союзом. Предоставлять какие-либо гарантии СССР она не хотела, но сама была не прочь получить их от Москвы. В свою очередь, Сталин, с большим опозданием осознав полный крах Лиги Наций и связанной с ней системы коллективной безопасности, всерьез задумался о кардинальной смене своего внешнеполитического курса. Италия всю весну металась между Англией и Германией. Муссолини то принимал очередное «окончательное» решение о союзе с Гитлером, то снова откладывал его, выторговывая себе наилучшие условия. Все остальные государства Европы — и Западной, и Восточной, и Северной — разрывались между нейтралитетом, расположением Гитлера и/или Сталина и надеждами на заступничество Англии. Весной 1939 года европейцев объединяло одно — чувство неуверенности и страх за будущее.

В начале апреля из разных источников британскому премьеру стала поступать тревожная информация о том, что Германия готова к нападению на Польшу, немецкоязычная часть которой (Данциг, коридор, некоторые районы Силезии) будет присоединена к Рейху, а все остальное, по примеру Чехии, превращено в протекторат. Подобные разговоры доходили до Лондона и раньше, но речь всегда шла об отдаленной перспективе. Новые сведения говорили о том, что Германия готова приступить к выполнению этих планов уже в ближайшее время. Полученная информация показалась Галифаксу настолько важной, что он настоял, чтобы премьер, готовившийся в своей загородной резиденции к частному приему королевской четы и других именитых гостей, принял английского журналиста, только что прибывшего из Берлина, немедленно. Имевший хорошие связи в германский столице корреспондент The News Chronicle рассказал, что нападение на Польшу — вопрос решенный и что вслед за этим может наступить черед Литвы, а затем и ряда других государств. «После этого, — сообщил потрясенный Чемберлен сестре Хильде 2 апреля, — наступит возможность для заключения русско-германского союза. В конечном итоге Британская империя, являющаяся главной целью, окажется беспомощной перед пастью Германии. Мне сообщили, что Риббентроп советует фюреру ударить прямо сейчас, пока мы еще не определились, заключать ли нам союз с Польшей и Румынией». Полученная информация, признавался Чемберлен, звучала настолько фантастически, что он не знает, верить ей или нет 137. Впоследствии оказалось, что подобную дезинформацию распространяли люди из ведомства Канариса 138, но она сильно нервировала англичан и нагнетала обстановку.