Чтение онлайн

Гитлер тоже спешил. С разных сторон его одолевали сомневающиеся в успехе «молниеносной войны». К генералу Беку, по-прежнему выступавшему против вторжения в Чехословакию и подавшему по этой причине 18 августа рапорт об отставке (Гитлер отставку принял, но убедил Бека не объявлять о ней публично), добавился командующий западной группой войск генерал Адам, который прямо заявил фюреру, что западные укрепления не готовы и не смогут сдержать французов 326. Против войны с Чехословакией выступал также шеф военной разведки (абвер) адмирал Канарис. Из Лондона посол Дирксен писал, что Англия хочет урегулировать свои отношения с Германией и готова согласиться с германскими требованиями по Судетам. Но, добавлял посол, «если Германия прибегнет к военным мерам для достижения этих целей, тогда Англия без сомнения вступит в войну на стороне Франции» 327. В Москве Литвинов 22 августа подтвердил послу Шуленбургу, что СССР выполнит свои договорные обязательства перед Чехословакией 328.

Даже страны, дружественные Германии, проявляли нежелание втягиваться в военный конфликт. 22 августа регент Венгрии Миклош Хорти отказался от предложения Гитлера принять участие в разделе Чехословакии, откровенно объяснив свое решение тем, что Британия, несомненно, выступит против и «неизбежно выиграет» 329. Что говорить о Хорти, когда даже Муссолини заколебался в сентябре, оставляя себе путь к отступлению. Итальянцы давно пытались выведать у Гитлера, каковы его истинные цели в Чехословакии — решить проблему судетских немцев или ликвидировать само государство? Гитлер долго морочил им голову и уходил от четкого ответа. Все это время Муссолини делал грозные заявления, обещая выступить на стороне Германии и втайне надеясь, что этого не потребуется. Когда же в сентябре Риббентроп проговорился и сообщил послу Аттолико, что целью является уничтожение Чехословакии, дуче задумался, чем все может обернуться для Италии в случае возникновения большой европейской войны. «Если война разразится между Германией, Прагой, Парижем и Москвой, я останусь нейтральным, — напустил он тумана в разговоре с Чиано. — Если же вмешается Великобритания, сделав войну всеобщей и придав ей идеологический характер, тогда мы тоже бросим себя в огонь. Италия и фашизм не должны оставаться нейтральными», — заключил Муссолини с пафосом 330. Его громкие слова и театральные жесты, однако, мало кого обманывали. Дуче не спешил превращать «ось» в полноценный германо-итальянский союз, на чем настаивали Гитлер и Риббентроп 331, хотя и заверял немцев, начиная с лета 1937 года, в своей неизменной поддержке. «Солидарность, существующая между нашими двумя правительствами, — с усмешкой сообщил граф Чиано Риббентропу в мае 1938 года, во время помпезного визита фюрера в Италию, — так наглядно проявилась в эти дни, что формальный договор о союзе просто не нужен» 332. Муссолини не хотел связывать себя какими-либо обязательствами перед Германией, что заставляло Гитлера нервничать.

К концу августа англичане поняли, что их политика потерпела неудачу. Ни на одном из главных направлений дипломатической активности по сохранению мира в Европе Галифаксу и Чемберлену не удалось добиться желаемого результата. Гитлер не испугался майских угроз Галифакса и явно готовился прибегнуть в отношении Чехословакии к силе. Майское «унижение» лишь разозлило его. Французы, хотя и не желали воевать в принципе, вынуждены были периодически озвучивать свою верность обязательствам перед Прагой, что вселяло уверенность в последнюю и совсем не вязалось с целями Чемберлена и Галифакса. Наконец, Бенеш и чешская армия были полны решимости сражаться за единство своей страны, несмотря на все увещевания из Лондона. Вдобавок к этому Муссолини, подписавший в апреле «Пасхальное согласие» с Англией и получивший со стороны последней признание своих африканских приобретений, совершенно не собирался следовать прописанным там принципам. Дуче раздражало то, что подписав соглашение, Англия не спешила ратифицировать его.

Последнюю, робкую попытку воздействовать на Германию англичане предприняли 28 августа, когда Джон Саймон, выступая в шотландском Ланарке, сделал заявление от лица правительства. «Каждое предложение, касающееся Чехословакии, было согласовано мною с Галифаксом», — объяснил он впоследствии 333. Собственно говоря, ничего нового Саймон не произнес. «Я полностью отвергаю взгляд, считающий войну неизбежной, поскольку некоторые страны якобы обречены быть нашими врагами, — говорил он, обращаясь не столько к собравшимся, сколько к мировой, прежде всего германской, аудитории. — Мы убеждены, что правильные решения не могут быть основаны на применении грубой силы. Не говоря о потерях, страданиях и смертях, которые всегда сопутствуют таким действиям, они могут при определенных обстоятельствах вовлечь другие страны, кроме тех, которых это касается непосредственно. А как только такой процесс начался, никто не может сказать, где он остановится. Начало конфликта сродни началу пожара при сильном ветре. Он может быть локальным сначала. Но кто скажет, как далеко он распространится, сколько принесет разрушений и какие усилия потребуются, чтобы остановить его?» Эти слова были очередной попыткой достучаться, если и не до разума Гитлера, то хотя бы до чувства его самосохранения. «Нет нужды подчеркивать важность нахождения мирного решения, — перешел Саймон собственно к Чехословакии. — В современном мире последствия войны не имеют границ. События в Чехословакии могут стать настолько критичными для будущего Европы, что невозможно определить те рамки, которыми они будут ограничены. Последствия этого конфликта должны понимать все и в каждой стране» 334. Саймон фактически повторил то, что Галифакс говорил в мае, но в более мягкой и обобщенной форме. Естественно, его выступление не произвело на Гитлера никакого впечатления. Интересно, что в своей речи Саймон сам охарактеризовал английскую политику как нацеленную на «уменьшение напряженности и дальнейшее умиротворение (курсив мой. — И. Т.)» 335. То есть он и Галифакс продолжали ту самую политику, бесполезность и опасность которой давно понял Иден, назвав ее последнюю стадию «потаканием требованиям».

В случае с Чехословакией эта политика не только оказалась неэффективной, но и впервые после прихода Гитлера к власти подвела Европу вплотную к войне. Все посреднические усилия Англии ни к чему не привели. В сентябре стало очевидно, что у Британии остались два пути — твердая позиция, чреватая возможным столкновением с Германией, или позорная сдача Чехословакии. К войне, как полагал Чемберлен, Англия была не готова. Французы тоже считали себя неподготовленными. Их летчикам, посетившим Германию в августе 1938 года, были показаны военные заводы и новейшие разработки люфтваффе. По возвращении в Берлин летчики признались французскому послу Франсуа-Понсе, что если война начнется в сентябре, от французских ВВС ничего не останется уже через две недели 336. В какой-то момент французы совершенно запутались в том, как вести себя. Они, конечно, продолжали обреченно твердить, что выполнят свой долг перед Чехословакией. «Если германские войска пересекут границу Чехословакии, — заявил Даладье 8 сентября в разговоре с Фипсом, — французы выступят все, как один. Они прекрасно понимают, что сделают это не ради красивых глаз чехов, а для спасения самих себя, поскольку очень быстро Германия со значительно возросшей мощью обратится против Франции» 337. Сами французы, однако, пугались собственной смелости и полагались исключительно на Англию. Бонне, которого Фипс находил в сентябре «полностью растерянным» 338, неоднократно признавался английскому послу, что французское правительство «примет и поддержит любой план урегулирования судетской проблемы, который предложат английское правительство или лорд Рансимен» 339. «Мы не можем пожертвовать десятью миллионами человек, — оправдывался Бонне, — чтобы не допустить присоединения 3,5 миллиона судетских немцев к Рейху» 340. По мере роста сентябрьской напряженности Даладье также терял присутствие духа. 13 сентября Фипс нашел его «совершенно другим, чем 8 сентября. Его слова и тональность сильно отличались» 341. Даладье требовал от англичан «предотвратить вторжение германских войск в Чехословакию любой ценой» 342. Французы, откровенно боявшиеся военного столкновения с Германией, добровольно перекладывали на Англию всю ответственность за принятие окончательного решения.

Чемберлену, таким образом, оставался второй вариант. Легко представить, насколько он был неприятен английскому премьер-министру. «Это просто ужасно сознавать, что судьба сотен миллионов зависит от одного человека, который является наполовину сумасшедшим», — делился Чемберлен своими переживаниями с сестрой Идой 3 сентября 343. Посол Гендерсон советовал ему объясниться напрямую с Гитлером и избежать тем самым упреков в том, что Англия слишком поздно объявила о своей позиции, как это случилось в 1914 году. Надо объяснить Гитлеру, считал Гендерсон, что Британия не хочет воевать, но если Франция вмешается в конфликт, он перестанет быть только «между судетскими немцами (sic!), чьи права мы признаем, и чехами. В любом случае лучше заявить об этом прямо сейчас, чем ждать, пока станет слишком поздно» 344. Посол не давал совета премьеру лично встретиться с Гитлером. Он говорил лишь о прямом письме, дополненном письмом Галифакса Риббентропу. Идея насчет встречи с фюрером возникла в ближнем окружении Чемберлена где-то в конце августа — начале сентября и получила кодовое обозначение «план Z». «Премьер-министр не думает, что от письма с предупреждением будет польза, — записал Кадоган 8 сентября. — Он считает, что надо лететь самому. Я согласен» 345. Но лететь на поклон к фюреру, который незадолго до этого отказался общаться напрямую с Галифаксом 346, было унизительно. И все-таки, ради сохранения мира Чемберлен решился испить позорную чашу умиротворения до конца. «Поскольку Гендерсон считает, что такая встреча поможет выправить ситуацию (Чемберлен довольно неуклюже объяснял, что инициатива исходит не от него. — И. Т.), пусть даже когда стрелки показывают одиннадцать часов, я не отбросил этот план, хотя все время надеюсь, что обойдется без этого», — написал британский премьер сестре 347. Не обошлось.

Говоря о дальнейших событиях, надо обязательно иметь в виду, что Гитлер был твердо намерен разделаться с Чехословакией (операция Grun), о чем говорилось выше, и никаких свидетельств того, что он готов был при каких-то обстоятельствах отказаться от своих уже утвержденных и подписанных планов не существует. Были намечены даже сроки начала военных действий — не позднее 1 октября. Но англичане и французы не знали наверняка о том, что Гитлер собирался в любом случае уничтожить Чехословакию, и все их усилия были, в конечном итоге, обречены на провал. Да, они считали военные действия Германии против Чехословакии весьма вероятными. Французы, например, полагали, что наступление Германии может начаться в районе 24 сентября и затронет не только Чехословакию. У страха, как известно, глаза велики, и Леже сообщил Фипсу, что у французов есть надежная информация, будто немцы собираются идти дальше — на Бухарест 348. У англичан были свои источники, из которых утром 13 сентября они узнали, что все германские посольства и миссии получили известие о том, что вторжение в Чехословакию планируется на 25 сентября 349. Однако англичане и французы по-прежнему допускали, что Германия может отказаться от насильственных действий, и стремились предотвратить войну. Вопрос заключался в том, какими мерами лучше воздействовать на Гитлера — занять твердую позицию и объявить ему, что, напав на Чехословакию, он получит войну с Францией и Англией, или оказывать давление на Бенеша и убеждать Гитлера, что чехи добровольно отдадут Судеты. На первом варианте во Франции настаивал Леон Блюм 350, а в Англии — Черчилль, Иден, Дафф Купер и другие сторонники «твердой руки». Но они были в меньшинстве.

У Чемберлена, который хотел во что бы то ни стало избежать войны и мирно договориться с Гитлером, было трудное положение. «Я полностью осознаю, — писал он сестре 11 сентября, — что если дела пойдут плохо и агрессия состоится, многие, включая Уинстона (Черчилля), скажут, что британское правительство должно нести ответственность, и что если бы только у него хватило смелости заявить сейчас Гитлеру, что если он применит силу, мы сразу же объявим ему войну, это остановило бы его. К тому времени будет уже невозможно доказать обратное. Но я буду удовлетворен, если мы ошибемся (то есть война все-таки начнется. — И. Т.) и позволим принять самое важное решение, которое только может принять любое государство — решение о войне или мире — другому государству» 351. Для себя Чемберлен давно решил, что даже «если (мирные усилия) провалятся, я все равно буду говорить, что их стоило предпринять. Потому что единственной альтернативой была война, и я никогда не взвалю эту ужасную ответственность на свои плечи, пока меня не вынудит к этому безумство других» 352. Это можно было бы назвать желанием «умыть руки» и уйти от ответственности, если бы всего через несколько дней Чемберлен не решился ради сохранения мира перешагнуть через свои чувства и принести в жертву собственную репутацию. Сделал он это, правда, с одобрения короля и кабинета министров, переложив часть ответственности и на них.

10 сентября открылся ежегодный съезд нацистов в Нюрнберге. Все ожидали громких заявлений от Гитлера и ответной реакции Англии и Франции. Ситуация обострилась до предела. Гендерсон, находившийся, как и многие дипломаты, в Нюрнберге, развил бурную активность. Пообщаться с Гитлером ему не удалось, но у него состоялись два длинных разговора с Герингом, три — с Геббельсом и несколько встреч с Риббентропом, Нейратом и Вайцзеккером. Всем своим собеседникам Гендерсон говорил одно и то же: «Если Германия предпримет агрессию против Чехословакии, долгом Франции будет прийти на помощь чехам, и если Франция вступит в войну, Великобритания неизбежно вступит в нее также» 353. Все собеседники убеждали британского посла, будто Гитлер уверен в том, что Британия не вступит в войну. «Как же мне убедить Гитлера, что при определенных обстоятельствах Великобритания не сможет остаться в стороне, — делился посол своими мыслями с Галифаксом. — Если я буду говорить слишком мягко, Гитлер еще больше уверится в своих заблуждениях, слишком жестко — могу разрушить последние надежды на мирное решение» 354. Большинство собеседников Гендерсона были настроены внешне миролюбиво. Геринг заверил его, что Германия не предпримет военных действий, если только не случится что-то неординарное — например, убийство Генлейна или кого-нибудь еще из лидеров судетских немцев. Геббельс обещал довести до Гитлера желание Британии найти мирный выход из ситуации. Нейрат и Вайцзеккер были категорически против новых угроз Гитлеру, в которые тот не верил, но воспринимал очень болезненно. Оба немецких дипломата советовали отправить фюреру «дружеское послание с описанием наших трудностей и опасений». Даже Риббентроп был на удивление неагрессивен и сказал, что изучает предложения Бенеша 355. В общем, в воздухе витала напряженность, но не было чувства безнадежности.

Ситуация резко обострилась на следующий день. Некоторые английские газеты опубликовали информацию о готовящемся демарше Великобритании. Это вызвало серьезные опасения у Бонне 356 и в очередной раз разозлило Гитлера. Дальше всех пошло парижское издание The Daily Mail. Газета сообщила, что английское правительство направило Гитлеру ультиматум, в котором говорилось, будто Великобритания немедленно объявит войну Германии, если последняя применит силу 357. Англичане тут же собрали пресс-конференцию, где опровергли это. Но было поздно. 12 сентября фюрер выступил на съезде нацистов в Нюрнберге. Его речь изобиловала нападками на Чехословакию и угрозами в адрес Бенеша. «Немцы в Чехословакии не являются ни беззащитными, ни оставленными на произвол судьбы!» — провозгласил Гитлер 358. Это было расценено как готовность фюрера пойти на силовое решение. Практически одновременно стали известны цифры, привезенные вернувшимся из поездки по Германии знаменитым американским летчиком Чарльзом Линдбергом, первым совершившим одиночный перелет через Атлантику. Линдберг, посетивший Рейх по приглашению Геринга, сообщил, что Германия имеет на вооружении 8 тысяч самолетов и может каждый месяц вводить в строй еще 1500. Бонне был в ужасе от этих цифр. Фипсу он заявил, что английские и французские города будут стерты с лица земли, а Англии и Франции будет нечем ответить на это 359. Сам Геринг тем временем запугивал в Берлине своего приятеля Гендерсона. «Если Англия соберется воевать с Германией, никто не знает, чем это закончится, — говорил он английскому послу. — Но одно совершенно точно. До конца войны доживут очень немногие чехи, а от Лондона мало что останется» 360. Цифры Линдберга были, конечно, сильно завышены (по другим данным, в октябре на вооружении люфтваффе находилось 3307 самолетов 361), но они произвели на всех самое удручающее впечатление. Ведь на тот момент у французов на вооружении имелось всего 500 боеспособных самолетов 362 (по другой версии — 700 363).

В Лондоне и Париже началась паника. Казалось, что большая европейская война должна вот-вот разразиться. Везде говорили о мобилизации. В сентябре 1938 года лондонцев учили рыть траншеи и обращаться с противогазами, готовились бомбоубежища. Так было во многих городах Европы. Советский посол Майский, находившийся в сентябре на сессии Лиги Наций в Женеве, вспоминал, что «даже мирные швейцарцы производили противовоздушные упражнения и устраивали пробные затемнения» 364. В Берлине тоже роптали. Несмотря на все усилия геббельсовской пропаганды, немцы не хотели воевать. В Германии уже несколько лет наблюдался рост потребления, безработица почти исчезла и рисковать своим улучшившимся социальным положением ради амбиций фюрера многие немцы не хотели. «Население сильно настроено против войны, но оно беспомощно в тисках нацистской системы, — сообщал в Лондон советник британского посольства Огилви-Форбс. — В обществе не чувствуется признаков глубокой враждебности к чехам или Западным державам. Люди напоминают овец, которых ведут на убой. Если война разразится, они пойдут воевать и будут выполнять свой долг, по крайней мере в течение какого-то времени» 365. В воздухе витало предчувствие войны, которую простые люди боялись и очень хотели избежать.