Чтение онлайн

Еще меньше доверяли Франции в Риме, дружбой с которым, собственно говоря, и пытался заручиться Лаваль в первую очередь. После успеха в Абиссинии Муссолини практически перестал считаться с Парижем. Летом 1936 года итальянский маршал Бадольо откровенничал перед Полем Рейно, не занимавшим в ту пору никаких постов во французском правительстве: «Дуче полагает... что Франция “кончилась” в свете тех проблем, что возникают у нее повсюду. (Вам) следует опасаться, что он сделает ставку на Германию» 182. Осенью того же года у Рейно состоялась нелицеприятная беседа с зятем Муссолини графом Галеаццо Чиано, которого дуче сделал своим министром иностранных дел. «Все, что враждебно Франции в Европе, — раздраженно упрекал итальянцев Рейно, — играет теперь вам на руку. Я думаю, это недальновидная политика, поскольку французская армия является оплотом самостоятельности Италии. Скажите, что останется от вашей независимости, если Франция перестанет существовать?» И сам же ответил на свой вопрос: «Германская армия будет стоять на Бреннерском перевале» 183. Пророчество Рейно сбылось очень быстро, еще до того, как с Францией было покончено. К тому времени, когда Германия поглотила Австрию и вышла к границам Италии, Муссолини уже окончательно определился. В 1938 году своим главным союзником он считал уже Германию. И это сыграло решающую роль в том, что фюреру удалось без каких-либо последствий для себя совершить аншлюс Австрии и поглотить Чехословакию.

Планы Гитлера провести территориальную ревизию версальской карты Европы ни для кого не являлись тайной. Однако до поры до времени германские планы перекраивания европейских границ предпочитали публично не замечать. Их старались не обсуждать вслух, опасаясь тем самым подтолкнуть Гитлера к активным действиям. Первыми нарушили негласный «обет молчания» англичане. Гитлер неоднократно заявлял в своих интервью и выступлениях, что Германия не имеет территориальных претензий к своим соседям. После ремилитаризации Рейнланда Форин Офис решил, что настало время получить письменные заверения Гитлера в том, что он не планирует агрессивных шагов с целью территориальных изменений в Европе. Трудно сказать наверняка, чем руководствовался Иден, готовя от имени британского правительства послание фюреру, которое в английской литературе принято называть «вопросником» (questionnaire). Во время работы над его текстом сам же Иден отмечал, что «сегодняшняя Германия. не собирается уважать целостность своих небольших соседей, невзирая на документы, которые она может подписать» 184. Скорее всего, Форин Офис хотел вытянуть Гитлера на переговоры, в результате которых можно было бы добиться согласия по всем ключевым пунктам. Основным местом послания был 8-й параграф, где говорилось: «Вопрос в том, считает ли Германия, что она достигла того момента, когда может заявить, что признает и собирается в будущем уважать существующее в Европе территориальное и политическое положение, и любые его изменения в дальнейшем возможны лишь в результате свободных переговоров и соглашений» 185. Британское правительство придавало «вопроснику» большое значение и несколько раз на заседаниях кабинета обсуждало его текст. Действительно, существовала масса нюансов, которые могли помочь Гитлеру обойти любое обещание. Например, как относиться к активности нацистских партий в других странах или к подрывной работе германских радиостанций? Подпадала такого рода деятельность под определение «мирная» или ее следовало рассматривать как агрессивное вмешательство в чужие дела? Получившийся в конечном итоге текст был доставлен дипкурьером в Берлин Фипсу (любопытно, что ехать в Берлин и встречаться с фюрером, несмотря на предложение Болдуина, никто из британских министров не захотел 186) с указанием вручить его канцлеру и не обсуждать с послами Франции и Бельгии 187. На момент получения «вопросника» Фипсом (7 мая 1936 года) Гитлера не было в Берлине, и обсуждать документ послу пришлось с министром. Нейрат ожидаемо сослался на то, что переданные вопросы следует всесторонне изучить. Однако внятного ответа от немцев англичане так и не получили.

Первой жертвой гитлеровской экспансии в Европе стала Австрия. Впрочем, о «жертве» в данном случае можно говорить с некоторой долей условности. Значительная часть населения этого небольшого дунайского государства сама хотела в той или иной форме объединиться с Германией. По окончании Первой мировой войны австрийцам и венграм, как титульным нациям, пришлось отдуваться за всю почившую империю Габсбургов. Большинство бывших территорий Двуединой монархии вошли в состав новообразованных государств (Польши, Чехословакии, Королевства сербов, хорватов и словенцев), а также отошли к Румынии и Италии. Австрия и Венгрия со значительно усеченными землями оказались в лагере побежденных, и с ними были подписаны отдельные мирные договора. Уже в то время австрийцы, превратившиеся из главной нации большой европейской империи в маленькое и лишенное прежних ресурсов государство Центральной Европы, изъявляли желание войти в состав Германии (об этом шла речь в первой части книги), но Союзники категорически воспротивились этому. Более того, по Сен-Жерменскому мирному договору Австрии запрещалось объединяться с Германией. Пока Союзники были в состоянии воспрепятствовать объединению германских и австрийских немцев, они пресекали любые шаги в этом направлении. Достаточно вспомнить попытку создания в 1931 году «таможенного союза» между двумя странами, против которого особенно резко выступили Франция и Италия. После прихода к власти в Германии нацистов все союзнические «надзорные» функции отошли к Италии, которая была более других заинтересована в том, чтобы на ее границах не появилось мощное объединенное государство, способное вернуть населенный австрийцами Южный Тироль.

Первую, закончившуюся неудачей попытку присоединить Австрию Гитлер предпринял вскоре после прихода к власти. Это было ожидаемо, поскольку об аншлюсе как о главной задаче говорилось уже на первой странице Mein Kampf. «Германия и Австрия должны создать единый Германский Фатерлянд, — поставил цель Гитлер. — Люди одной крови должны жить в одном государстве». Для подобных заявлений в то время были веские основания. Различные референдумы и опросы, проводившиеся в первой половине 1920-х годов на австрийской земле, несмотря на жесткое противодействие Союзников, показывали, что австрийцы с надеждой смотрели на Германию. Голосование в австрийском Тироле, например, проведенное 24 апреля 1921 года, показало, что 145302 человека выступило за объединение с Германией, и лишь 1805 — против. Правда, во избежание санкций со стороны Лиги Наций (за нарушение Сен-Жерменского договора), отвечали они на вопрос, который звучал так: «Должно ли правительство обратиться в Совет Лиги Наций за разрешением Австрии объединиться с Германией?» Но сути это не меняло. Власти Зальцбурга решили не дразнить Союзников и примерно в то же время организовали у себя частное голосование, но уже с прямо поставленным вопросом. Результат оказался таким же, как в Тироле, — 98 546 жителей высказались «за», и всего 877 — «против» 188.

Но все это было до того, как нацисты пришли к власти. В начале 1930-х годов ситуация стала резко меняться. На государственном уровне Австрия не приняла идеи национал-социализма. «Разве вы хотите иметь что-либо общее с этим гангстеризмом? — спрашивал, обращаясь к австрийцам, канцлер Энгельберт Дольфус в июне 1934 года. — Я призываю вас... перечеркнуть их методы и их философию, которая оправдывает их методы. Одно только можно сказать об их методах, и я заявляю: “Я против них!” Любой, кто не захочет повторить это, является их пособником» 189. Национал-социализм, однако, уже успел пустить корни на австрийской земле. Чтобы противостоять ему, сторонники Дольфуса, при его непосредственном участии, разработали доктрину собственной, «австрийской идеологии», представлявшую австрийцев немецкоговорящим народом, который за пять веков руководства многонациональной империей Габсбургов вобрал в себя многие культурные черты управляемых им народов — венгров, западных славян, итальянцев. Это делало менталитет немецкоговорящих австрийцев, их взгляд на внешний мир существенно отличными от тех, что были характерны для немцев из Германии 190. Новая идеология удачно обращалась к традиционному для австрийцев самовосприятию, о котором писал английский историк Тейлор. При Габсбургах «быть австрийцем, — считал Тейлор, — означало быть свободным от национальных привязанностей», потому что старая Австрия «была не государством, а организующей силой Империи» 191. Схожие мысли о бывшей роли австрийцев высказывал другой британский историк европейских империй — Доминик Ливен 192. При Дольфусе старую, организационную идею правившей нации кардинально переосмыслили и приспособили к нуждам текущего момента — немецкоговорящим жителям страны, составлявшим ее основу, предлагалось идентифицировать себя как австрийцев по национальности, и большое количество граждан Дунайской республики легко восприняли в своем сознании такие перемены. Фюреру, однако, было не до подобных тонкостей. Австриец по происхождению, он давно исповедовал «пангерманскую» и антисемитскую идеологию, положив их в основу своих идей национал-социализма. Его не смущало, что в начале 1930-х годов все больше жителей Дунайской республики предпочитали считать себя австрийцами, а не немцами. Процесс «перехода» из немцев в австрийцы ускорился после прихода Гитлера к власти ввиду неприятия многими жителями страны идей национал-социализма. На этой почве в середине 1930-х годов в Австрии возник раскол, разделивший жителей страны на два больших лагеря — приверженцев «австрийской идеологии» и сторонников германского национал-социализма.

Скорее всего, Гитлер понимал это и инстинктивно чувствовал, что ему надо спешить с присоединением, чтобы окончательно не потерять Австрию. К этому его постоянно подталкивали австрийские нацисты, позиции которых в начале 1930-х годов были гораздо слабее, чем у их германских коллег. В 1930 году, когда германские нацисты набрали на выборах в рейхстаг 18 % голосов и получили 107 мест, их австрийских однопартийцев, не попавших в парламент, поддержали всего 3 % избирателей 193. Ситуация не сильно изменилась и после прихода Гитлера к власти. Зато теперь из Вены в Берлин полетели послания с призывами к активным действиям. Их посылал Тео Хабихт, еще в 1931 году назначенный Гитлером координировать действия австрийской НСДАП. В 1933 году Хабихт получил дипломатическое прикрытие и перебрался в германское посольство в Вене. Он постоянно нагнетал обстановку и старался преуменьшить те негативные для Германии последствия, которые могли возникнуть в случае вмешательства Италии в ситуацию вокруг Австрии. На основании каких-то несущественных событий, намеков, а то и вовсе недомолвок, Хабихт старался убедить Берлин в том, что реакции Муссолини не стоит опасаться и дуче не будет противиться успехам нацистов в Австрии 194. От германского посланника в Вене Курта Рита на Вильгельмштрассе приходили совсем другие сообщения. «До тех пор пока нынешняя позиция Италии не претерпит изменений, — сообщал Рит, — перспективы быстрого понимания между властью и национал-социалистами кажутся мне маловероятными. — Пока я не замечал никаких намеков на перемены в последовательной борьбе итальянцев против национал-социализма в Австрии» 195.

Между позициями германского посла и нацистского представителя была принципиальная разница, и Гитлеру надо было выбирать, к чьему мнению ему прислушаться. Фюрер никогда не доверял германским дипломатам. Вот и в этот раз он встал на сторону Хабихта. Тем более что это отвечало его собственным желаниям. Почувствовав поддержку, Хабихт ринулся в атаку. 19 февраля 1934 года он, имея дипломатический статус, выступил с радиообращением по мюнхенскому радио, где предъявил австрийскому правительству фактически ультиматум. Германский координатор австрийских нацистов объявил о восьмидневной передышке в антиправительственной деятельности партии. За это время австрийскому правительству надлежало дать ответ, «собирается ли оно совместно с национал-социалистическим движением искать пути к лучшему будущему вместе с Германией». В случае неудовлетворительного ответа «дипломат» Хабихт угрожал продолжением подрывной деятельности австрийских нацистов 196. Речь была настолько возмутительна, что ее не рискнула напечатать ни одна германская газета. Муссолини после этого заявил германскому послу в Риме, что Хабихта «надо упрятать в психушку», и Хасселю пришлось объяснять, что выступление не было одобрено правительством в Берлине 197. Несколькими днями ранее дуче уже категорично заявлял о том, что не допустит аншлюса Австрии Германией 198. Опираясь на такую поддержку, австрийцы, со своей стороны, под угрозой закрытия местной НСДАП, запретили своим нацистам вести какую-либо антиправительственную пропаганду.

В какой-то момент Гитлер, который не был готов «бросить перчатку» Муссолини, попытался дать задний ход. В марте он лично объяснил Хабихту, что отныне радиопропаганда, направленная на Австрию, должна строиться на других принципах. «Вы должны использовать те достижения, которых национал-социализм добился в Германии после прихода к власти, — втолковывал фюрер Хабихту. — Надо четко разъяснять (австрийским) рабочим, служащим, военным и всем другим, насколько лучше обстоят дела у нас в Рейхе, чем у них, за границей» 199. Австрийские нацисты, однако, не стали следовать совету германского фюрера. Они боялись, что без постоянных скандалов и провокаций граждане Австрии попросту забудут о них. В их головах рождались совершенно фантастические планы, от которых даже искушенных дипломатов с Вильгельмштрассе порой охватывала оторопь. Так, например, отставной почтовый работник, член НСДАП с 1921 года, некто Ганс Кёлер из Нижней Австрии прислал в германское посольство предложение о захвате в плен членов австрийского правительства. Почтмейстер просил передать его предложение Гитлеру. В посольстве переполошились, что письмо может попасть в чужие руки, и попросили Хабихта как-то воздействовать на своего сторонника 200. Неизвестно, дошло ли до Гитлера это послание и разговаривал ли Хабихт с его автором, но дело в том, что германский фюрер сам вынашивал подобные замыслы. Герман Раушнинг, доверенное лицо Гитлера в начале 30-х годов, вспоминал, как в 1932 году фюрер в узком кругу делился своими мыслями: «Когда я соберусь воевать... я завезу войска, скажем, в Париж заранее, еще в мирное время. Они будут одеты во французскую форму. Они пройдут по улицам при свете дня. Никто не остановит их. Все будет просчитано до последней детали... Они захватят министерства и парламент. В течение нескольких минут Франция, или Польша, или Австрия окажутся без руководства. Возникнет беспрецедентный хаос. Но я задолго до этого установлю связь с людьми, которые сформируют новое правительство. Правительство, которое устроит меня» 201.

Именно таким способом австрийские путчисты пытались совершить национал-социалистический переворот в Вене 25 июля 1934 года. За некоторое время до этого по Австрии прокатилась волна беспорядков и террористических действий, организованных местными нацистами. Канцлер Дольфус вызвал германского посла Рита и объяснил ему, что имеются свидетельства того, что вся антиправительственная активность австрийских нацистов направляется из Берлина. Правительство, заявил Дольфус послу, намерено «применить самые жесткие меры» для пресечения беспорядков 202. Взволнованный Рит тут же телеграфировал статс-секретарю Бюлову, выражая готовность немедленно прибыть в Берлин, чтобы лично доложить о крайней серьезности ситуации 203. Но в Берлине своего посла не услышали. Рит, безусловно, не мог знать, что нити путча находились непосредственно в руках Гитлера. Германский генерал Вильгельм Адам, командовавший седьмым военным округом рейхсвера в Мюнхене, вспоминал, как 25 июля в девять утра ему позвонил Гитлер и предупредил: «Австрийское правительство будет свергнуто сегодня. Канцлером станет Ринтелен». Фюрер потребовал, чтобы Адам был готов переправить в Австрию оружие, которое будет роздано нацистам 204. А дальше все пошло по сценарию, озвученному когда-то Гитлером. План предусматривал арест всего австрийского правительства, которое должно было собраться в тот день у Дольфуса в Канцелярии на Балхаусплац. Но канцлер еще утром отменил совещание, и члены правительства находились каждый в своем министерстве. Заговорщики, переодетые в австрийскую форму, захватили в здании Канцелярии одного Дольфуса, которого смертельно ранили. Австрийская армия и венская полиция быстро подавили мятеж. НСДАП была официально запрещена, и австрийские нацисты частично бежали в Германию, где их объединили в так называемый «австрийский легион», а частично ушли в подполье. Новым канцлером Австрии стал Курт фон Шушниг.

После этого Гитлер впал в панику. Было от чего. Муссолини стянул войска к Бреннеру и недвусмысленно дал понять, что не потерпит нацистов у власти в Австрии. Дуче был в гневе. Тут все сошлось воедино. Итальянская армия готовилась воевать в Абиссинии, а теперь, из-за опасного развития ситуации на собственных границах, африканскую кампанию приходилось откладывать. В июне Гитлер приезжал в Италию и встречался с Муссолини. Дуче казалось, что он договорился с фюрером относительно независимости Австрии, и теперь Муссолини думал, что Гитлер обманул его. Наконец, Муссолини считал Дольфуса своим личным другом, а нацисты убили его. Озлобленный дуче не стеснялся в выражениях, называя германские власти «режимом дегенератов» 205. Еще в 1927 году (то есть задолго до прихода Гитлера к власти) итальянский генеральный штаб подготовил на случай аншлюса план ведения войны против Германии. Этот план несколько раз обновлялся и к 1934 году предусматривал ведение как сухопутных, так, при необходимости, и морских боевых действий в Средиземном море 206. В сентябре 1934 года Муссолини приказал маршалу Бадольо подготовить армию к войне против Германии, а также Югославии, на случай, если последняя вздумает вмешаться 207.

В 1934 году Гитлер испугался и отступил. Хабихта объявили виновным в провале и убрали подальше, с глаз долой. На всякий случай сменили и посла Рита. В Австрии для выправления ситуации нужен был политический тяжеловес, и выбор Гитлера пал на опального Папена. С его назначением, кстати, случился конфуз. Сразу после того как Папен согласился отправиться в Вену, Гитлер официально объявил о новом назначении, хотя по дипломатическим правилам надо было сначала получить австрийский агреман, то есть дождаться одобрения кандидатуры посла австрийской стороной. Пришлось Германии извиняться и ждать. Но все обошлось. Вена дала согласие, и приказ о назначении фон Папена был подписан президентом Гинденбургом. Впоследствии Папен уверял, что это был последний документ, подписанный старым фельдмаршалом. Перед тем как поставить свою подпись, Гинденбург будто бы спросил: «Папен действительно желает этого?» 208 Так Папен оказался в Вене, а Австрия фактически выпала из сферы влияния Нейрата.