Чтение онлайн

«Героем дня» чувствовал себя Муссолини. Ему удалось совместить в итальянских предложениях основные идеи, содержавшиеся в письмах Чемберлена, с теми, что он узнал от Гитлера. В результате получился текст, который с рядом поправок устроил всех. Дуче весь день был в центре внимания. Этому способствовало то обстоятельство, что Муссолини, единственный из участников конференции, мог общаться на немецком, английском и французском языках. Не в совершенстве, конечно, но для простого общения его знаний хватало. Остальные лидеры не знали никакого языка, кроме собственного. Это затрудняло переговоры, потому что иногда требовался двойной перевод. Гитлер весь день чувствовал себя не в своей тарелке. Многостороннее общение на конференции сильно отличалось от того, к которому он привык. Со стороны это выглядело комично. Во время перерывов фюрер, как привязанный, ходил за Муссолини, смотрел ему в рот и начинал смеяться сразу вслед за дуче. Даладье весь день был подавлен. Он понимал, что не только предал союзную Чехословакию, но и сильно ослабил безопасность собственной страны. Чемберлен держался с истинно английской невозмутимостью. Британский премьер считал, что достиг главного — уберег Европу от войны.

Итоговое соглашение конференции было подписано в два часа утра 30 сентября. Оно предусматривало поэтапный вывод чешских войск с передаваемых Германии территорий. Вывод должен был начаться уже 1 октября и завершиться к 10 октября. Спор возник вокруг того, как передавать немцам федеральную собственность, находившуюся на отчуждаемых землях, и что делать с фортификационными сооружениями. В конечном итоге Гитлер настоял, чтобы вся собственность передавалась в полной сохранности. Для решения о том, что делать со спорными территориями, создавалась международная наблюдательная комиссия, состоявшая из представителей пяти государств (включая Чехословакию), под наблюдением которых должны были состояться местные плебисциты. Окончательная граница между Германией и Чехословакией должна была быть установлена по окончании всех плебисцитов. В течение месяца Чехословакии предлагалось решить вопросы с польским и венгерским национальными меньшинствами, передав территории их компактного проживания Польше и Венгрии 438.

Еще один спор возник вокруг гарантий новой Чехословакии. Чемберлен предлагал, чтобы четыре участника конференции гарантировали существование Чехословакии в новых границах. Эти гарантии, как пояснил советскому послу в Лондоне лорд Галифакс, заменили бы собой договоры о взаимной помощи с Францией и СССР 439. Но Гитлер, а вслед за ним и Муссолини никаких гарантий давать не хотели. В самом начале конференции Даладье задал Гитлеру прямой вопрос. Должна ли ампутация привести к оздоровлению Чехословакии или подразумевается ее ослабление и дальнейшая гибель? Если имелся в виду второй вариант, сказал французский премьер, он покинет конференцию немедленно 440. Фюрер тогда уклонился от ответа. За него это сделал дуче, заверивший, что страны Оси будут способствовать консолидации и независимости Чехословакии. В конечном итоге Гитлер и Муссолини обещали дать гарантии новому государству после того, как будут удовлетворены требования поляков и венгров. Англия и Франция сделали вид, что их устраивают подобные обещания, хотя ни Чемберлен, ни Даладье в них не верили. В этой связи несколько двусмысленно прозвучали слова Франсуа-Понсе, которому выпала крайне неприятная миссия сообщить Мастны о достигнутых на конференции результатах. «Поверьте мне, это не конец, — сказал он разрыдавшемуся чеху. — Это всего лишь эпизод в истории, которая только началась и к которой мы еще вернемся» 441.

Утром 30 сентября, не пожелав участвовать ни в каких прощальных мероприятиях, Даладье улетел домой. В Париже французского премьера, к его большому удивлению, ждала торжественная встреча. Даладье приветствовали тысячи ликующих парижан. Но это мало сказалось на его настроении. На фотографии, сделанной в аэропорту Ле-Бурже сразу по прилету из Мюнхена, хорошо видно, насколько серьезен и озабочен глава правительства Франции. Он прекрасно понимал, что война лишь отложена и начинать ее придется в гораздо менее выгодных для его страны условиях.

Совсем по-другому вел себя по возвращении в Лондон британский премьер. Перед отлетом из Мюнхена он организовал еще одну встречу с Гитлером, во время которой сумел решить две важные для себя задачи. Во-первых, Чемберлен полностью исключил возможность вступления Англии в войну из-за Чехословакии. Он попросил Гитлера обещать, что в случае «если чешское правительство лишится ума до такой степени, что откажется от условий (Мюнхена. — И. Т.) и попробует сопротивляться», со стороны Германии «не будет предпринято ничего, что могло бы ослабить то высокое мнение», которое сложилось у британского премьера о фюрере. Чемберлена особенно волновало, чтобы «не было бомбардировок Праги или убийства женщин и детей атаками с воздуха» 442. То есть Чемберлен полностью сдавал Чехословакию, давая понять, что Англия не вступит в войну, если чехи решат сражаться. Гитлер, конечно, обещал не убивать женщин и детей. После такого приятного для фюрера начала разговора он расслабился и угодил в мастерски подготовленную британским премьером ловушку. Убаюкав Гитлера рассуждениями о необходимости мира в Испании, ограничении в будущем использования бомб против гражданского населения, улучшении торговых отношений, Чемберлен неожиданно задал вопрос: не согласится ли Гитлер выступить с совместным заявлением, которое «продемонстрировало бы согласие между ними о желательности улучшения англо-германских отношений, что привело бы к большей стабильности в Европе». Проект заявления оказался у Чемберлена под рукой, и он тут же передал его Гитлеру. Пока Шмидт переводил короткий документ, фюрер одобрительно качал головой и несколько раз повторил: «Да! Да!», а затем поинтересовался, когда Чемберлен хотел бы выступить с подобным заявлением? «Да прямо сейчас!» — ответил англичанин и предложил Гитлеру немедленно подписать документ 443. Деваться фюреру было некуда.

В результате на свет появился короткий и мало к чему обязывающий текст. В нем говорилось: «Мы, германский фюрер и канцлер и британский премьер-министр... признаем, что англо-германские отношения играют очень важную роль для обеих стран и для всей Европы. Мы считаем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское военно-морское соглашение демонстрацией желания наших народов никогда больше не начинать войну друг с другом. Мы намерены сделать переговоры способом решения всех проблем, которые могут касаться наших двух стран, и полны решимости продолжить усилия, чтобы устранить возможные источники разногласий и способствовать, таким образом, укреплению мира в Европе» 444. Именно этой страничкой, подписанной Гитлером, Чемберлен размахивал в аэропорту Хестон, когда триумфально объявил англичанам, что «привез мир для нашего поколения». Очевидно, что относиться серьезно к подобному документу, составленному «на коленке» без какого-либо участия юристов и дипломатов, нельзя, но Чемберлен очень гордился своей «победой».

Сразу после Мюнхена Бенеш, вынужденный принять навязанную Чехословакии «ампутацию», сложил свои полномочия. Еще в разгар Судетского кризиса Польша официально выдвинула Чехословакии претензии на часть Тешинской Силезии (так называемое Заользье). Чехи быстро уступили, поскольку были не в состоянии противостоять еще и Польше. В начале октября польские войска заняли новую территорию без всяких предварительных переговоров о делимитации границы. Местные жители встретили их настороженно. Особой радости не было даже у тешинских поляков. Мало кому нравилась замена развитой и демократичной Чехословакии на аграрную и авторитарную Польшу. Венгры также без переговоров попытались захватить чешские территории, но были остановлены чешскими войсками. В середине октября в венском Бельведере Риббентроп и Чиано согласовали между собой новую чешско-венгерскую границу 445, которую довели затем до сведения двух стран. Ни Англия, ни Франция в этот процесс уже особо не вмешивались. Через два месяца после Мюнхена, 6 декабря, отдельное соглашение подписали Франция и Германия. Оно готовилось и согласовывалось заранее, в этом плане отличаясь от «мира для нашего поколения», что привез домой Чемберлен. Впрочем, франко-германское соглашение также оказалось не в состоянии обеспечить мир в Европе и уберечь Францию от войны. К концу 1938 года Чехословакия оставалась, по сути, лишь названием на географической карте. В качестве независимого и сильного государства, оказывавшего большое влияние на расклад политических сил в Европе, она перестала существовать. Гитлеровская Германия, напротив, превратилась в самое сильное государство Центральной Европы.

Ну а что же Советский Союз, имевший с Чехословакией пакт о взаимной помощи? Собирался ли СССР оказать Чехословакии военную поддержку? Официальная версия советских, а вслед за ними и российских историков всегда заключалась в том, что советское правительство готово было выполнить свои обязательства даже в том случае, если Франция отказалась бы от своих 446. В действительности Литвинов всегда был более осторожен. Он неоднократно подтверждал готовность СССР оказать Чехословакии помощь, всякий раз оговаривая эту готовность позицией Франции и решениями Лиги Наций 447. В разные годы основной причиной того, почему советская помощь так и не была оказана, назывались нежелание «капитулянта» Бенеша 448 и/или позиция Польши и Румынии, не разрешавших проход советских войск через свои территории.

Подобные объяснения, мягко говоря, не соответствуют действительности. Советский полпред в Чехословакии С. С. Александровский, вспоминая встречи с Бенешем в критические дни конца сентября, писал, что чешский президент «пытался чисто по-деловому говорить на тему военного сотрудничества, как бы в предвидении абсолютной неизбежности военного решения спора между Чехословакией и Германией. Когда он задавал вопросы относительно прохождения Красной армии через территорию Румынии или когда он спрашивал о нашей реакции на возможность нападения Польши на Чехословакию, то в его тоне не было никаких сомнений, что мы пойдем и с боем через Румынию или через Польшу» 449. Более того, полпред признавался, что во время этих разговоров у него было «очень тяжелое чувство», потому что он «ничего не мог сказать Бенешу, особенно в ответ на его “практические вопросы”. Он спрашивал у меня, сколько тысяч бойцов может бросить в Чехословакию воздушный десант Красной армии, какое военное снаряжение привезет такой десант, сколько и чего потребуется из технических средств для того, чтобы такой десант мог начать боевые действия... Бенеш прямо говорил, что ему нужен такой десант в первый же момент начала военных действий» 450. Чем сильнее обострялась ситуация вокруг Чехословакии, тем настойчивее становился Бенеш. 27 сентября он «говорил уже вполне серьезно о неизбежности войны, и его тон в отношении вопроса о нашей помощи был уже иной». Александровский «ясно чувствовал, что Бенеш с большим нервным напряжением и крайне серьезно хочет слышать от нас, как и когда мы окажем помощь» 451.

Точно так же несостоятельна версия о том, что советская помощь не была оказана из-за позиции Польши и Румынии. Да, эти две страны боялись (и не без оснований) даже временного присутствия Красной армии на своей территории и отказывались пропускать ее. Да, Литвинов не раз говорил, что советские войска не будут проходить через Польшу и Румынию без согласия последних (хотя Ворошилов утверждал обратное). Да, Литвинов просил Францию оказать давление на Румынию, чтобы та согласилась пропустить Красную армию. Франция делала это, но без особого успеха. И, наконец, да, Чехословакия уважала позицию Румынии и считалась с ней. Все это так. Но по мере развития Судетского кризиса, подход Румынии стал меняться, чему в немалой степени способствовало улучшение советско-румынских отношений. Румыны понимали, что вслед за Чехословакией они могут стать следующей жертвой Германии. (Поляки почему-то надеялись, что до их страны дело не дойдет.) Весной-летом 1938 года Румыния, несмотря на протесты Германии и Польши, фактически закрывала глаза на пролет над ее территорией военных самолетов, закупленных Прагой в Москве. 16 сентября Литвинов сказал своему старому знакомому, американскому журналисту Луису Фишеру, что «румыны не так враждебны по отношению к чехам, как поляки, и, вероятно, разрешат нам пройти» 452. Румыны там же, в Женеве, уверили советского наркома, что, если разразится война, они ни в коем случае не встанут на сторону противников СССР 453. Но что интересно, сам Литвинов, несколько раз встречавшийся в сентябре с румынским министром иностранных дел, ни разу (!) не затронул вопрос о пропуске советских войск 454. Это можно объяснить только одним — советский нарком желал сохранить свободу рук и не хотел, чтобы позиция Румынии официально изменилась. Потому что тогда оправдывать бездействие было бы нечем.

Еще многие современники событий тех лет были убеждены, что истинной целью большевистской России являлось развязывание войны на Западе. Аттолико полушутя-полусерьезно уверял Гендерсона по пути в Мюнхен, что «коммунисты упустили свой шанс. Если бы сегодня они перерезали телефонные провода между Римом и Берлином, война случилась бы» 455. Так думал не только итальянский дипломат. Чемберлен писал своей сестре о желании России развязать войну на Западе и втянуть в нее Англию, намекая при этом на данные британских спецслужб 456. Никаких прямых доказательств этого с тех пор так и не было опубликовано. Базировались подобные заключения, главным образом, на страхе перед большевистской концепцией мировой революции и деятельностью Коминтерна. В одной из бесед Гитлер как-то заметил Чемберлену, что «в отличие от Германии, чья идеология предназначена для немцев, советская идеология является статьей экспорта» 457. До середины 1920-х годов большевики действительно пытались вызвать революции везде, где, по их мнению, для этого созрели условия. С тех пор Советскую Россию на Западе опасались и старались всячески ограничить ее участие в мировой политике. В 1930-е годы публичные выяснения отношений между НКИД и Коминтерном ушли в прошлое. Литвинову удалось создать в СССР традиционное внешнеполитическое ведомство, мало чем отличавшееся от аналогичных учреждений других стран, и выстроить цивилизованную дипломатическую службу. В Европе, однако, понимали, что не Литвинов определяет международный курс Советского Союза, и, в какой-то степени по инерции, продолжали опасаться дестабилизирующей идеологической составляющей советской внешней политики.