Чтение онлайн

Некоторые неудобства во время аншлюса доставляла Германии лишь Франция. Германского посла в Париже Йоханнеса фон Велчека периодически вызывали на Кэ д’Орсе, где ему «выражали озабоченность» по поводу политики Германии в Австрии. Однако посольство Германии не воспринимало это всерьез. Там резонно полагали, что «гарантией независимости Австрии могли бы служить лишь статья соглашения в Стрезе, которое умерло, и некоторые обязательства Лиги Наций, которая бессильна» 256. Германский посол обычно отвечал на все французские протесты тем, что «Австрия и Германия являются одной большой семьей и хотели бы самостоятельно разобраться в больших или маленьких семейных спорах, без советов со стороны» 257. В Берлине на протесты Франсуа-Понсе тоже не обращали особого внимания. Немцы прекрасно знали, что Италия и Англия не будут вмешиваться в германо-австрийский конфликт, а действовать в одиночку Франция не решится. Соотношение сил за последние годы изменилось не в ее пользу. На встрече с Шушнигом 12 февраля Гитлер прямо заявил австрийскому канцлеру: выступать против Германии «сейчас для Франции слишком поздно» 258. К тому же в самый ответственный момент Франция в очередной раз осталась без правительства — 10 марта кабинет Камиля Шотана ушел в отставку, а новый, во главе с Леоном Блюмом, появился лишь трое суток спустя. В результате Франция, которая, как заявлял еще в феврале министр иностранных дел Ивон Дельбос, «не может игнорировать судьбу Австрии» 259, банально «проспала» сам аншлюс. Хотя Франции вряд ли удалось бы предотвратить его даже при наличии правительства.

Советская Россия наблюдала агонию Австрии со стороны. Конфликт не затрагивал напрямую советские интересы, да и личность Шушнига вызывала в Москве мало симпатий. В Кремле помнили, что Коммунистическая партия Австрии была запрещена еще при Дольфусе, так что опираться в этой стране большевикам было не на кого. Австрийские власти с подозрением и неприязнью относились к Советскому Союзу. Даже на грани потери Австрией независимости, в конце февраля 1938 года, Шушниг в выступлении по радио говорил, что «из границ Европы надо исключить СССР, не допуская его влияния на европейские дела» 260. Понятно, что при таком подходе обращаться к Москве за помощью австрийский канцлер никак не собирался. Тем не менее Литвинов пристально следил за развитием событий в Центральной Европе. Он получал в целом точную информацию и грамотные оценки ситуации от советских дипломатов из Англии, Франции и Германии. Свое отношение к аншлюсу Литвинов выразил в известном сообщении для советской печати, где говорилось о «военном вторжении в Австрию и насильственном лишении австрийского народа его политической, экономической и культурной независимости», а также о готовности «приступить немедленно к обсуждению с другими державами в Лиге Наций или вне ее практических мер, диктуемых обстоятельствами» 261. За этой формулировкой стояло стремление советского министра найти решение проблемы мира в рамках системы коллективной безопасности, которая к тому времени уже изжила себя и воспринималась со скепсисом не только на Западе, но и в самом Советском Союзе. Сталин санкционировал выступление Литвинова в советской печати в какой-то степени по инерции, хотя к этому времени вождь уже разуверился в Лиге Наций. К тому же в те дни, когда в центре Европы совершалось поглощение одного государства другим, мысли Сталина гораздо больше занимал проходивший в Москве судебный процесс по делу «правотроцкистского блока». Вождю было не до Австрии.

Теперь на очереди стояла Чехословакия. Строго говоря, многие в Европе ожидали, что Гитлер начнет территориальные изменения на континенте в другой последовательности. В самой Германии тоже готовились к иному сценарию. Еще 5 ноября 1937 года Гитлер провел секретное совещание с высшим военным руководством и Нейратом. Там фюрер в течение двух часов говорил об исторической миссии Германии, о нехватке ресурсов и продовольствия для будущих поколений немцев, рассуждал о недостатках опоры на собственные силы и необходимости возврата колоний, отобранных после мировой войны, сравнивал будущую германскую империю с римской и британской, пытался теоретизировать. Можно представить, как скучно было выслушивать все эти «откровения» малограмотного оратора таким образованным людям, как Бломберг, Фрич или Нейрат. Но главное было не в «теоретических» изысканиях Гитлера. На совещании 5 ноября он впервые в официальной обстановке заговорил о неизбежности будущей войны и определил ее крайние сроки — не позднее 1943-1945 годов. «Никто сегодня не знает, какой будет ситуация в 1943-1945 годах, — сказал фюрер собравшимся. — Ясно одно — мы не сможем ждать дольше» 262. Все это чем-то напоминало дежа-вю — декабрь 1912 года, Потсдам, совещание военных у кайзера. Разговоры о том, что войну с Францией, Англией и Россией надо начинать через полтора года, поскольку дальше ситуация будет меняться не в пользу Германии. Разница заключалась в том, что в декабре 1912 года военные полностью поддержали кайзера, а в ноябре 1937-го — Бломберг и Фрич возражали, говоря о неготовности противостоять объединенным силам своих возможных противников. Сомнения были и у Нейрата 263. Возражали они, правда, осторожно и не по существу, но идея войны в Европе всем троим явно не нравилась. Через три месяца Бломберг, Фрич и Нейрат под разными предлогами были отправлены в отставку.

На том ноябрьском совещании Гитлер много раз упоминал Чехословакию и Австрию без всякой привязки к их немецкому населению. Причем в случае с Чехословакией каждый раз говорилось о стране целиком, а не только о Судетах. Речь шла исключительно о ресурсах, продовольствии и стратегических выгодах. «Для улучшения наших военно-политических позиций, — разъяснял Гитлер своим генералам и главному дипломату, — первоначальной целью должны стать одновременно Чехословакия и Австрия, что позволит снять угрозу нашему флангу в случае любых возможных действий против Запада... Включение этих двух стран в состав Германии с военно-политической точки зрения принесет существенные преимущества, поскольку будет означать исправление и улучшение границ, освобождение сил для других целей, возможность создания дополнительных военных подразделений, общей численностью до двенадцати дивизий» 264. Иначе говоря, Гитлер не счел нужным употреблять в узком кругу своих приближенных доводы о «единстве немецкого народа». Он говорил исключительно о завоевании Германией военно-политического верховенства в Европе. Разговоры же о «защите прав немцев» велись с осени 1937 года ведомством Геббельса. Они носили пропагандистский характер и маскировали истинные намерения нацистов. С их помощью, во-первых, пробуждались «патриотические» чувства всех немцев, достигалось единение нации, а во-вторых, они удачно формировали тот комплекс проблем, который можно было предложить для обсуждения Западу.

Собственно говоря, Запад сам породил эти проблемы, создав на мирной конференции в Париже искусственное государственное объединение под названием Чехословакия. Новое государство стало миниатюрным повторением той империи, на развалинах которой оно и возникло. 7,5 миллиона чехов проживали в нем вместе с 3,25 миллиона немцев, 2,5 миллиона словаков, 0,5 миллиона венгров и таким же числом русинов. Пеструю картину различных народов, объединенных в новообразованном государстве, дополняли 80 тысяч поляков, проживавших в районе Тешина. Все народы, населявшие Чехословакию, проживали компактно, а те, что являлись меньшинствами, еще и по соседству со странами, где основным народом были их соплеменники — немцы вдоль границы с Германией, венгры — с Венгрией, силезские поляки — с Польшей. Два народа, давшие название новому государству, были разделены религией — большинство чехов являлись протестантами, а словаков — католиками, и это также постоянно служило источником внутренних раздоров. Естественно, что центробежные устремления возникли у всех населявших Чехословакию народов одновременно с образованием нового государства. Но Чехословакия была демократическим государством, где все народы пользовались одинаковыми правами, и это всегда сбивало накал страстей. К тому же Чехословакия считалась державой-победительницей в мировой войне, что делало проживание в ней более комфортным, чем в Германии или Венгрии, вынужденных платить репарации. Поэтому, несмотря на сильные националистические настроения у всех без исключения меньшинств, до каких-либо серьезных эксцессов или столкновений дело в 1920-е годы не доходило.

Многое стало меняться после прихода нацистов к власти в Германии. Практически сразу они постарались взять под свой контроль германские общины за пределами Фатерлянда. Где-то сделать это было легче, где-то — труднее. Естественно, судетская община, насчитывавшая более 3 миллионов немцев, привлекала повышенное внимание в Берлине. В 1933 году в Чехословакии была образована Партия судетских немцев (Sudetendeutsche Partei, или SdP), которую возглавил молодой инструктор по гимнастике, тридцатипятилетний Конрад Генлейн. К ее созданию НСДАП не имела отношения, и первоначально СдП никак не была связана с нацистами. Когда в декабре 1935 года Генлейн утверждал в интервью The Daily Telegraph, что он «никогда в жизни не имел никаких связей с германским правительством» и «никогда не видел Гитлера, не говорил с ним, не писал ему и не вел с ним никаких переговоров» 265, он имел на то формальные основания. Но только формальные. Еще в 1933 году Генлейн стал членом НСДАП, а в 1935 году получил, по некоторым данным, гигантскую субсидию из Берлина в размере 330 тысяч рейхсмарок. Тогда же СдП стала секретно финансироваться Auswartiges Amt на сумму 15 тысяч марок в месяц 266. Эти деньги предназначались на ведение предвыборной кампании СдП. Партия оправдала финансовые вливания из Берлина и в 1935 году набрала больше всех голосов на парламентских выборах. Особенно заметным был успех СдП в Богемии (более 20% голосов), на территории которой проживали судетские немцы. После этого об СдП и Конраде Генлейне заговорили не только в Чехословакии, но и в Европе. В Англии, где Генлейн побывал в 1935 году дважды, он смог произвести благоприятное впечатление даже на Черчилля и Ванситарта.

Весной 1938 года, на волне успеха нацистов в Австрии, партия Генлейна значительно укрепила свои позиции. С февраля по май ее численность возросла с 550 тысяч человек до 1,31 миллиона 267. Необходимость как-то маскировать связи между СдП и Германией отпала, и 28 марта Гитлер впервые принял Генлейна. На этой встрече была выработана известная формула, по которой судетские немцы «должны были требовать столько, чтобы эти требования невозможно было удовлетворить» 268. Решение было секретным, и Англия с Францией, как и Прага, не знали, что все их дальнейшие усилия, направленные на мирное решение «судетского вопроса», заранее обречены на провал. 24 апреля Генлейн выступил с программной речью в Карловых Варах (так называемая Карлсбадская программа). Если в прежние годы СдП добивалась ограниченной культурной автономии в составе Чехословакии, то теперь Генлейн потребовал политическую автономию для Судет, включая самостоятельную внешнюю политику и собственные вооруженные силы. Такие требования фактически означали выход Судет из Чехословакии, и правительство, естественно, ответило отказом. Началась затянувшаяся на пять месяцев борьба между Берлином и Прагой за «права судетских немцев». Борьба, в которой Англия и Франция выступали в роли посредников.

Переориентация с Чехословакии в целом на «частную» проблему судетских немцев далась Гитлеру непросто. Многие вокруг вздохнули с облегчением. Фюрер же долго упирался, не желая размениваться «по мелочам». 19 марта, всего через неделю после аншлюса, Геббельс застал Гитлера склонившимся над картой Европы. «Первыми будут чехи, — заявил фюрер. — Мы разделим их территорию вместе с венграми и поляками» 269. Генералу Кейтелю, новому начальнику верховного командования вермахта, 21 апреля было поручено подготовить план операции «Зеленое дело» (Fall Grun) по молниеносному захвату Чехословакии. Через месяц Кейтель представил его фюреру. «Мы стоим на пороге европейской или мировой войны, к которой автоматически приведут военные действия против Чехословакии, — прокомментировал операцию “Зеленое дело” генерал Людвиг Бек, начальник штаба сухопутных войск. — Все это закончится не просто военной, но всеобщей катастрофой для Германии» 270. Но Гитлер не желал отступать. «Зеленое дело» должно было начаться не позднее 1 октября 1938 года. Все оставшееся до намеченного срока время Германия одновременно вела подготовку к войне с Чехословакией и переговоры с ней и с Западом о судьбе Судет.

Это была хорошо продуманная и эффективная тактика. Запад принимал и готов был обсуждать публично озвучиваемые мотивы поведения нацистов. Предыдущие сценарии, предусматривавшие достижение Германией «равных прав» и «полного суверенитета», уже исчерпали себя, и развивать их дальше было бессмысленно. Поэтому появился новый. В самом деле, ведь не стали бы Англия и Франция обсуждать с Германией намерение последней стать гегемоном в Европе?! Другое дело — «проблемы немецкого населения». В этом вопросе многие на Западе, прежде всего в Англии, готовы были снова пойти навстречу Германии или, по крайней мере, сочувственно отнестись к ее требованиям. В мае 1938 года один из британских поклонников Гитлера, медиамагнат лорд Ротермер писал в принадлежавшей ему The Daily Mail: «Германия сама найдет способ немедленного исправления самых вопиющих несправедливостей... В результате таких событий Чехословакия, которая систематически нарушала (Версальский) мирный договор как угнетением расовых меньшинств, так и уклонением от сокращения своих вооружений, может в одну ночь прекратить свое существование» 271. Ротермер, правда, не выражал точку зрения британских властей, но у него были единомышленники как в парламенте, так и в правительстве. Официальные власти, конечно, были гораздо осторожнее в своих высказываниях. До вторжения вермахта в Австрию ни англичане, ни французы не ожидали прямого столкновения Германии с Чехословакией, полагая, что до этого дело не дойдет. В Лондоне и Париже считали более вероятными ставшие уже привычными шантаж и косвенные угрозы Гитлера 272. В этом заключался очередной просчет Запада. Целью нацистов была ликвидация Чехословакии как независимого государства, самого мощного и боеспособного на восточных границах Рейха.

Вторжение в Австрию заставило англичан и французов по-новому взглянуть на ситуацию. «Мы бессильны чем-либо помочь Австрии, — записал в своем дневнике 12 марта, по горячим следам, Александр Кадоган, — с нею все кончено. Возможно, мы бессильны и в том, что касается Чехословакии. Именно над этим я сейчас размышляю. Должны ли мы снова вступить в смертельную схватку с Германией? Или мы можем остаться в стороне? Первое не принесет никому ничего хорошего. Будет ли второе фатальным? Склонен думать, что нет» 273. Англичане загодя готовились к тому, чтобы сдать Чехословакию. «От государств нельзя ожидать, чтобы они автоматически следовали взятым на себя обязательствам, за исключением случаев, когда затронуты их жизненные интересы», — утверждал Иден, объясняя английскую инертность. Для Англии, считал он, эти интересы закачивались на западном берегу Рейна 274. Ротермер на страницах своей газеты высказывался еще определеннее: «До Чехословакии нам нет никакого дела. Если Франции угодно обжечь себе там пальцы, то это ее дело» 275. Иден оправдывался, Ротермер завуалированно подталкивал Гитлера к активным действиям, а Чемберлен в письме сестре Иде рационально объяснял позицию Великобритании. «Тебе стоит только взглянуть на карту, — писал он 20 марта 1938 года, — и ты увидишь, что ни Франция, ни мы ничего не сможем сделать, чтобы спасти Чехословакию от захвата Германией, если она того пожелает. Австрийская граница практически открыта, крупнейшие военные заводы Шкода находятся вблизи германских аэродромов, что делает их легко досягаемыми для бомбардировок, все (чешские) железные дороги проходят через германскую территорию, Россия — за 100 миль. Мы не можем помочь Чехословакии — такая помощь была бы прелюдией к войне с Германией. Об этом не может быть и речи, пока не появится возможность поставить ее на колени в разумные сроки, а я не вижу сейчас признаков этого. Поэтому я оставил какие-либо мысли о предоставлении гарантий Чехословакии или Франции в связи с ее обязательствами перед этой страной» 276. Время, когда можно было оказывать на Германию силовое воздействие, оказалось упущено, и весной 1938 года позиция Чемберлена выглядела абсолютно логичной.

Говоря об отношении Англии к событиям в Центральной и Восточной Европе, надо иметь в виду один очень важный момент — общественное мнение внутри страны. Возмущение англичан теми или иными действиями гитлеровской Германии и готовность сражаться с ней принципиально различались в общественном восприятии. Весной 1938 года повторялась ситуация, сложившаяся в июле 1914-го. Тогда англичане были тоже возмущены австрийским ультиматумом Сербии, и общественность открыто выражала сочувствие этой балканской стране, особенно после ее согласия принять практически все условия ультиматума. Но сражаться с Австрией и Германией из-за Сербии англичане совершенно не собирались. Потребовалось вторжение германских дивизий в Бельгию, чтобы англичане почувствовали угрозу собственной безопасности и поддержали вступление Великобритании в Первую мировую войну. В 1938 году случилась та же история. Газеты «выражают наше негодование методами агрессии, к которым прибегает Гитлер, — записал в дневнике Хедлэм после германского вторжения в Австрию, — но английский народ не хватается за оружие для защиты ставшей “жертвой агрессии” нации. Я практически уверен, что такое же нежелание воевать у людей будет и в случае, если Германия поведет себя так же в отношении Чехословакии, даже тогда, когда чехи начнут сражаться. Правда состоит в том, что мы не хотим воевать до тех пор, пока сами не почувствуем прямую угрозу собственной стране» 277. Лорд Галифакс конкретизировал это общее наблюдение, заметив, что «британский народ никогда не согласится начать войну, потому что две германские страны хотят объединиться» 278. Но те же британцы не поддерживали и заигрываний со страной-агрессором 279. Правительству Чемберлена, не прибегая к решительным действиям, приходилось все время прикрываться своей заботой о сохранении мира в Европе.