Чтение онлайн

Остальные участники Мюнхенского соглашения, менее полугода назад объявившие себя гарантами сохранения независимой Чехословакии, по-разному отнеслись к ее исчезновению с карты Европы. Быстрее и резче других среагировали французы. Их посол Робер Кулондр, в ноябре перебравшийся из Москвы в Берлин, уже в полдень 15 марта побывал на Вильгельмштрассе и попытался выяснить в министерстве, что происходит. Французские представители в Чехословакии еще накануне вечером информировали Париж, что германские части заняли Остраву, и посол получил предписание выяснить, с чем это связано. На конференции в Мюнхене генеральный секретарь французского МИДа Алексис Сен-Леже, всюду сопровождавший Даладье, задал Гитлеру прямой вопрос: собирается ли тот ограничиться решением национальной проблемы судетских немцев или конечной целью является уничтожение Чехословакии как самостоятельного государства? Не ожидавший такого вопроса фюрер замялся и ушел от четкого ответа 61. Теперь на Кэ д’Орсе желали получить ясный ответ на тот же вопрос. Кулондр зачитал Вайцзеккеру полученную из Парижа инструкцию, где выражалось недоумение по поводу нарушения гарантий, данных Чехословакии в Мюнхене, и отсутствия предварительных консультаций, о которых Франция и Германия договорились в декабре. От себя посол эмоционально добавил, что он шокирован действиями Германии, и заявил, что оставляет за своим правительством право решить, что делать дальше. Это был стандартный дипломатический ход, к которому обычно прибегали при недостатке точной информации. В ответ Кулондр услышал резкую и не менее эмоциональную отповедь от германского статс-секретаря. Вайцзеккер посоветовал Франции «обратить внимание на собственную империю и не рассуждать о вещах, где, как показал опыт, ее участие не способствовало делу мира». Далее Вайцзеккер заявил, что вообще не видит повода для французского демарша, поскольку все действия Германии были предприняты исключительно для восстановления порядка и по просьбе чешской стороны. В Париже должны были уже прочесть чешско-германское соглашение, издевательски сообщил Вайцзеккер, и в посольстве Кулондра наверняка ожидают новые инструкции 62. Грубость статс-секретаря была столь очевидной, что Кулондр не нашелся, что ответить, и с трудом сохранил спокойствие. Полгода назад такой ответ был немыслим. Теперь же Франция пожинала плоды своей мюнхенской политики.

Англичане повели себя вначале пассивно. Они пребывали в шоке от действий Германии. Еще бы! В начале марта на брифинге для журналистов Чемберлен совершенно определенно заверял их, что «международная ситуация сейчас менее напряженная и не внушает мне тех опасений, которые она вызывала в последнее время» 63. В Лондоне просто не понимали, как реагировать на события в Центральной Европе. В первые дни англичане интересовались судьбой Чехословакии скорее по необходимости. Накануне германского вторжения в Чехословакию посол Гендерсон честно признался Вайцзеккеру, что британское правительство хотело бы держаться в стороне от того, что происходит в этой стране, и его гораздо больше беспокоит, чтобы не сорвался запланированный на март визит в Берлин министра торговли Англии Оливера Стэнли 64. Галифакс в те же дни старался убедить всех, будто данные в Мюнхене гарантии не действуют до тех пор, пока не будут установлены новые границы Чехословакии 65. Если Галифакс и Гендерсон и выражали свое недовольство действиями Германии, то обязательно подчеркивали, что их заботит прежде всего будущее англо-немецких торговых отношений 66. Ванситарт, бывший сторонником решительных мер, требовал немедленного отзыва посла из Берлина, но Форин Офис не спешил. 14 марта в Лондоне Кадоган объяснял французскому послу Корбену, что «мы не можем сейчас ничего сделать, чтобы остановить» Гитлера. «Вопрос заключается в сохранении нашего лица, — убеждал он французского дипломата. — С меньшими потерями для престижа это можно будет сделать после события (то есть вторжения в Чехословакию. — И. Т.) выражением нашего протеста» 67.

Уже после начала войны Гендерсон пытался представить дело таким образом, будто «одного взгляда в утренние немецкие газеты (15 марта) было достаточно, чтобы подтвердить мои худшие опасения. Это было окончательное крушение моей миссии в Берлине. Гитлер перешел Рубикон» 68. Однако в том то и дело, что накануне этого события никаких опасений у Гендерсона не было. «Мое определенное мнение, — сообщал он в Лондон 18 февраля, — что герр Гитлер не затевает в настоящее время никаких авантюр, а все разговоры и слухи об обратном не имеют под собой никакого основания» 69. После всего случившегося англичанам надо было элементарно прийти в себя. В течение еще нескольких дней они не могли определиться, какую позицию им следует занять. 15 марта Чемберлен заявил в палате общин, что «горько сожалеет» по поводу германской акции, но тут же добавил, что, несмотря «на периодические коррективы и разочарования, вопрос, который все мы держим в уме, настолько важен для всего человечества, что мы не можем просто так отбросить его или переложить на одну сторону» 70. Последнюю фразу Чемберлен добавил от себя лично в предварительно согласованный в правительстве текст заявления. То есть Чемберлен все еще пытался сохранить лазейку для дальнейшего умиротворения. Даже его ближайшему окружению было ясно, что это «фатальная ошибка» 71. В тот же день, правда, англичане отменили визит Стэнли, но это было вполне ожидаемо. С политической точки зрения момент для визита оказался крайне неподходящим. В сложившихся условиях такая поездка могла дорого обойтись Чемберлену и его правительству. С другой стороны, в Лондоне не стали досрочно отзывать домой торгово-промышленные делегации, уже находившиеся в Германии.

В любом случае простой отмены визита Стэнли было явно недостаточно, чтобы успокоить британское общественное мнение. От правительства ждали большего. На несколько дней Англия застыла в тревожном ожидании. Все гадали, что скажет Чемберлен в Бирмингеме 17 марта. Именно в этом городе, много лет бывшим избирательным участком Чемберленов и их политической вотчиной, представители клана делали свои самые важные заявления. В том, что Невиллу предстоит определиться и сделать нелегкий выбор, никто не сомневался. Вопрос заключался в том, хватит ли премьер-министру смелости, чтобы отойти, наконец, от политики умиротворения, которая, как это стало очевидно практически всем, полностью провалилась? «Общее чувство в кулуарах (палаты общин. — И. Т) таково, что Чемберлен должен будет либо уйти, либо круто поменять свою политику, — записал 17 марта в дневнике Гарольд Николсон. — Если только в сегодняшнем выступлении он не признает, что ошибался, единственной альтернативой для него будет отставка... Все считают, что Галифакс должен стать премьер-министром, а Иден — возглавить палату общин» 72. Поскольку Галифакс был лордом и заседал в верхней палате (по закону члены палаты лордов не могли присутствовать на заседаниях палаты общин), это означало, что при внешней преемственности реальная власть переходила бы к Идену и противникам умиротворения. Даже рядовые консерваторы считали захват Гитлером Праги «погребальным звоном» политике умиротворения. После этого шага, записал Хедлэм, никто уже не захочет иметь дело с Гитлером. Он превратился в изгоя, «а после того как мы станем достаточно сильными, с ним надо будет бороться» 73.

Накануне бирмингемского выступления Чемберлена в Англии сложилась очень нервозная обстановка. Общественное мнение страны было дополнительно взбудоражено румынским посланником в Лондоне Виорелом Тилей. 17 марта Тиля получил по своим, так и невыясненным каналам информацию, будто бы Германия предъявила Румынии экономический ультиматум, угрожая военным вторжением. Немцы якобы требовали подчинить своим нуждам нефтедобывающую отрасль Румынии. С этой информацией Тиля сразу поспешил в Форин Офис и передал ее Галифаксу и Кадогану. Те тут же направили соответствующие запросы в британские миссии в странах Восточной Европы, запрашивая, что там известно об этом ультиматуме. На следующий день из Румынии пришел ответ, что слухи об ультиматуме являются ложными 74. Скандала, однако, избежать не удалось. Тиля успел рассказать об ультиматуме британской прессе, и утром 18 марта английские газеты сообщили о нем на первых полосах, вместе с изложением речи Чемберлена 75. Шумиха, поднятая британской прессой, больше всех испугала самих румын. В посольство Германии в Бухаресте кинулись румынские политики, желавшие выяснить, что происходит, а министр иностранных дел Румынии Григоре Гафенку вынужден был объяснять журналистам, что с Германией идут обычные торговые переговоры 76.

Существуют разные предположения о том, кто мог быть информатором Тили и зачем понадобилась подобная провокация. Высказываются предположения, что за скандалом могли стоять сами англичане (или французы, поскольку информация поступила Тиле из Парижа), которые хотели таким образом сорвать намечавшееся румыно-германское соглашение о политических гарантиях в обмен на экономические уступки 77. Существует мнение, что за спиной Тили стояли экономические конкуренты Германии, не желавшие усиления ее позиций в Восточной Европе 78. Еще одним вероятным мотивом могло быть желание самих румын оказать с помощью международного скандала давление на Германию и заставить последнюю пересмотреть невыгодные для Румынии пункты торгового соглашения (например, бартерные расчеты и невыгодный фиксированный курс марки). В любом случае в условиях всеобщей нервозности «афера Тили» вполне могла привести к серьезным последствиям.

Чемберлен, конечно, чувствовал напряженность ситуации и знал о настроениях в английском обществе и в консервативной партии. Он понимал, что от его речи 17 марта зависит очень многое. Бирмингемское выступление премьера действительно стало поворотным моментом в политике Великобритании. Чемберлен даже говорил более эмоционально, чем обычно. Возможно, это было связано не только с важностью самой речи, но и с тем, что произносилась она за день до семидесятилетнего юбилея оратора. Чемберлен не мог пройти мимо Мюнхенского соглашения, поскольку оно стало апофеозом всей его политики умиротворения. Он снова говорил о важности Мюнхена, о том, что Гитлер получил там отличный шанс доказать всем свою приверженность миру. Гитлер не воспользовался им и своими последними односторонними действиями в Чехословакии разрушил достигнутые в Мюнхене договоренности. «Является ли это нападение на маленькое государство последним или за ним произойдут другие? Является ли случившееся очередным шагом в стремлении установить силой свое доминирование в мире?» — риторически и гневно обращался Чемберлен к аудитории в зале и миллионам слушателей в мире. (Выступление транслировалось радиостанцией Би-Би-Си на Британию, ее доминионы и США. 17 минут эфирного времени передавались также на Германию 79.) Чемберлен не стал брать на свое правительство «новые неопределенные обязательства, могущие возникнуть из ситуации, которую нельзя сейчас предвидеть», но предупредил, что «было бы большой ошибкой делать из убежденности английской нации в том, что война является бессмысленной и жестокой вещью, вывод, будто страна настолько утратила свою суть, что не станет противостоять со всей доступной ей мощью любому вызову миру, если он когда-либо возникнет» 80.

Это была самая грозная речь Чемберлена из произнесенных им на тот момент. Она получила одобрение практически всех политических сил Британии. «Прекрасная речь Невилла в Бирмигеме, — записал в дневнике консерватор-заднескамеечник Хедлэм. — Он защищает свою Мюнхенскую политику, а затем рубит Гитлера с плеча. Ясно, что “политика умиротворения” подошла теперь к своему концу. Остается посмотреть, сколько еще времени пройдет до начала войны. Я не вижу другого способа остановить движение Германии к мировому господству, кроме как силой оружия» 81. «Не так плохо», — более сдержанно отреагировал Кадоган 82. Правда, через три дня, когда эмоции, вызванные речью, улеглись, Кадоган, по здравому размышлению, был уже более критичен. Англия, «как и другие страны, задается теперь вопросом — “А что вы собираетесь делать?"», — записал он в дневнике 20 марта 83. Но в целом речь была воспринята положительно — как отход от политики умиротворения. Даже Черчилль остался доволен выступлением премьер-министра. Он не подверг его, как обычно, уничтожающей критике и позже процитировал большие отрывки из речи в своем многотомном сочинении о Второй мировой войне 84. Покончив, наконец, с умиротворением, Чемберлен сумел в последний момент восстановить доверие к своему правительству в британском обществе. Теперь премьер-министру предстояло пересмотреть всю европейскую политику страны.

Еще один участник Мюнхенского соглашения, Муссолини, отнесся к ликвидации Чехословакии со смешанными чувствами. С одной стороны, дуче испытывал откровенную зависть. Он очень ревниво следил за «успехами» фюрера. «Итальянский народ будет смеяться надо мной, — откровенничал Муссолини перед Чиано 15 марта, получив послание фюрера о занятии Праги. — Всякий раз, когда Гитлер занимает какую-либо страну, он присылает мне послание» 85. А тут еще принц Гессенский, привезший это сообщение (немецкий принц был женат на дочери итальянского короля, и Гитлер часто использовал его, когда хотел что-то передать Муссолини, минуя официальные дипломатические каналы), сообщил, что эта операция освободила двадцать германских дивизий, «которые могут быть использованы в какой-либо другой зоне и для поддержки политики Оси». И тут же передал совет Гитлера, что если дуче «намерен предпринять операцию в большом масштабе, то лучше подождать пару лет, когда число свободных прусских дивизий достигнет ста». Дуче воспринял это предложение как издевательство и гордо сообщил фон Гессену, что «в случае войны с Францией мы будем сражаться одни, не попросив у Германии ни одного человека» 86.

С другой стороны, Муссолини был раздражен тем, что обо всех своих действиях Гитлер информировал его уже постфактум. Дуче все больше опасался непредсказуемости Гитлера и особенно боялся, что фюрер может обратить свой взор на Средиземноморье. Единственным человеком, с которым Муссолини мог вести откровенные разговоры, был Чиано, зять дуче и одновременно министр иностранных дел фашистского правительства. То, что слышал в те дни Чиано, вполне могло стать мировой сенсацией, если вышло бы за пределы семейного круга. Дуче печально говорил о том, что «прусская гегемония в Европе установлена. По его мнению, — записал в дневнике Чиано, — коалиция всех других держав, включая нас, могла бы остановить германскую экспансию, но не смогла бы ликвидировать», то есть победить Германию. Получалось, что в марте 1939 года Муссолини все еще задумывался о воссоздании «фронта Стрезы» и возможности совместных с Англией и Францией действий против Германии! Такие же мысли посещали и Чиано. 19 марта он записал в дневнике: «События последних дней перевернули мое мнение о фюрере и Германии; он тоже ненадежен и вероломен, и мы не можем вести с ним какую-либо политику. Я сегодня в беседе с дуче выступал за соглашение с западными державами» 87. В другой раз дуче с беспокойством говорил о хорватской проблеме. Он боялся, что хорваты последуют примеру словаков и, поощряемые Германией, провозгласят свою независимость от Югославии, отдавшись «под немецкое покровительство». «В таком случае, — откровенничал дуче, — для нас останется лишь одно из двух: либо дать первый выстрел против Германии, либо быть сметенными революцией, которую вызовут сами фашисты. Никто не потерпит свастики на Адриатическом море» 88. Конечно, можно скептически относиться к словам дуче о «фашистской революции», но показателен сам ход его мыслей.

Главная проблема Муссолини состояла в том, что при поистине наполеоновских планах он был не в состоянии осуществить их самостоятельно. Италии по зубам были лишь противники уровня феодально-племенной Эфиопии, и дуче прекрасно понимал это. Его воинственные слова, произносимые публично, совершенно не соответствовали возможностям Италии. Мало того, реализовать свои имперские замыслы Муссолини мог только в союзе с Гитлером, которого дуче ненавидел все больше и вполне допускал, что фюрер может его банально обманывать. Отсюда все метания дуче в 1939 году. Один из самых заметных итальянских дипломатов того времени Дино Гранди, ветеран фашистского движения, когда-то осмелившийся бросить вызов самому Муссолини, объяснял все просто: «Во время грядущего великого кризиса нам надо будет продать себя за высокую цену» 89. Именно так Италия вела себя накануне и на начальном этапе Первой мировой войны. В чем-то история, конечно, повторялась, но теперь Муссолини точно понимал, чего он хочет, и не знал, как этого добиться. Поэтому он то требовал от Чиано скорее превратить Ось в полноценный военный союз с Германией, то, наоборот, велел не спешить со взятием на себя каких-либо твердых обязательств. На метания Муссолини накладывала свой отпечаток и позиция Чиано, который презрительно относился к немцам и был неизменно против увязывания судьбы Италии с германской политикой.