Чтение онлайн

В принципе о том, что Польша может стать следующей жертвой Германии, заговорили сразу после Мюнхена. В последовательности действий Гитлера уже никто не сомневался, а старинный ганзейский город Данциг оставался одной из немногих немецких территорий, отобранных у Германии по Версальскому мирному договору и еще не возвращенных Гитлером. Правда, Данциг не принадлежал Польше. По решению Парижской мирной конференции 1919 года Данциг был объявлен вольным городом, переданным под контроль Лиги Наций. Данциг управлялся мэром, имел свой законодательный орган — народное собрание, собственную валюту — данцигский гульден, и Верховного комиссара, назначавшегося Лигой Наций. Более 90 % жителей города считали родным языком немецкий, но польский язык имел равные с ним права. В 1919 году Данциг был отобран у Германии, чтобы предоставить Польше порт на берегу Балтийского моря. Воссозданная на мирной конференции Польша получила выход к морю, но для того чтобы им эффективно пользоваться, нужен был порт, и на первых порах им стал вольный город Данциг. Очень быстро поляки осознали, что Данциг остался немецким городом не только в культурном, но и в экономическом и политическом плане. Город был во всех смыслах ориентирован на Германию, и, чтобы не попадать в зависимость от нее, поляки построили рядом, но уже на своей территории, новый портовый город Гдыня, торговый оборот которого очень быстро сравнялся с оборотом Данцига. С середины 1930-х годов старый Данциг потерял свое значение для морских коммуникаций Польши. После прихода нацистов к власти в Германии Данциг практически стал одним из городов Третьего рейха, сохраняя свою независимость лишь формально. На востоке Данциг граничил с Восточной Пруссией, а на западе был отрезан от основной территории Германии польскими землями, которые принято называть польским (данцигским) коридором. Ширина коридора в разных местах варьировалась от 30 до 200 километров.

Одной из приоритетных задач Германии еще со времен Веймарской республики было строительство в польском коридоре современного автобана и железной дороги, которые соединили бы основную территорию немецкого государства с Данцигом и Восточной Пруссией. Немцы настаивали, чтобы полоса земли, по которой пройдут трассы, обладала экстерриториальностью, то есть фактически принадлежала бы Германии. Согласно немецким планам коридор предполагалось создать чуть южнее Данцига. Он соединял бы Германию с Восточной Пруссией через польский город Хойнице (нем. Кониц) и немецкий Мариенвердер (польск. Квидзын). Полякам такие планы не нравились по ряду соображений, главным из которых была возможность использования дорог для быстрой переброски германских войск на польскую территорию. Интересно, что одной из причин негативного отношения Польши к строительству в коридоре немецкого автобана было соображение престижа. Путешественники, проезжающие по автобану, считали поляки, невольно сравнивали бы его качество с плачевным состоянием польских дорог 139. В свою очередь, Польша постоянно жаловалась немцам на нарушение прав польского населения в Данциге. Поляки предлагали немцам подписать отдельное соглашение о соблюдении прав национальных меньшинств. Немцам не нравилась эта идея, и они все время уходили от ее обсуждения. Впрочем, поляки не особенно на ней и настаивали. Здесь интересно отметить, что поляки жаловались именно Германии, а не в Лигу Наций, которая формально несла ответственность за вольный город. С одной стороны, это отражало отрицательное отношение к Лиге в обоих государствах 140. Свои проблемы Германия и Польша предпочитали решать в двухстороннем формате, не привлекая к этому Лигу Наций. С другой — говорило о незначительности самого вопроса. Некоторые современные исследователи не без оснований допускают, что Данциг играл роль простого «барометра» в германо-польских отношениях 141. Проблемы вольного города выходили на авансцену всякий раз, когда по какому-либо поводу обострялись отношения между двумя государствами.

В октябре 1937 года польский посол в Берлине Юзеф Липский появился в Auswartiges Amt, чтобы в очередной раз предложить Германии подписать двустороннюю декларацию о соблюдении прав национальных меньшинств. В ответ Нейрат посоветовал полякам подумать о более широком решении — проблемы Данцига в целом. «Мы все должны понять, что когда-нибудь между нами и вами должен быть окончательно урегулирован вопрос о Данциге, — сообщил Нейрат польскому послу, — поскольку иначе он будет постоянно беспокоить германо-польские отношения. Единственный вариант решения этого вопроса, который совсем не является безотлагательным, — это возвращение Данцига к его естественному положению в составе Рейха с учетом соблюдения польских экономических интересов» 142. Липский тогда удивился подобной постановке вопроса и обещал передать своему руководству точку зрения Нейрата. Однако никакого прямого продолжения тот разговор на Вильгельмштрассе не имел. Такая вялотекущая дискуссия вокруг Данцига и польского коридора продолжалась до января 1939 года, когда сначала Гитлер, а вслед за ним Риббентроп впервые серьезно заговорили об этих вопросах на переговорах с польским министром иностранных дел Юзефом Беком. В самом Данциге к этому времени не изменилось ничего, что могло подтолкнуть немцев предъявить свои претензии. Город жил своей привычной жизнью, по-прежнему был почти полностью немецким по национальному составу и его жители всеми силами стремились войти в состав Рейха. Уже несколько лет Гитлеру приходилось буквально сдерживать их устремления, чтобы не напрягать отношения с Польшей. Западные политики не видели в таком воссоединении ничего страшного. Галифакс не уставал повторять, что вхождение Данцига в Рейх было бы вполне естественным 143. Возможно, в январе 1939 года Гитлер посчитал, что после Мюнхена поляки ему обязаны, а Данциг для них ничего не значит. В любом случае фюрер был уверен в том, что с поляками он сможет мирно договориться. Вряд ли, затевая в январе очередное обсуждение проблемы Данцига и коридора, Гитлер предполагал, что именно этот вопрос через восемь месяцев приведет к началу мировой войны.

В польской внешней политике в предвоенные годы безраздельно господствовал полковник Бек. В течение многих лет Юзеф Бек был одним из ближайших соратников властителя Польши маршала Пилсудского. С 1932 года Бек был министром иностранных дел Польши, а после смерти Пилсудского в 1935 году не только проводил в жизнь, но и единолично определял внешнюю политику страны. Юзеф Бек был довольно скрытным человеком. Про таких говорят — «себе на уме». Многие считали его «неискренним и двуличным» 144. Он не любил публичности и явно тяготился необходимостью делать заявления и общаться с прессой. Бек предпочитал кабинетный стиль руководства. При этом он был приятным собеседником, умел слушать других, старался не делать категоричных заявлений и всегда оставлял себе поле для маневра. За ним тянулся долгий шлейф обвинений в продаже Италии военных секретов Франции. Якобы это случилось в 1923 году, когда полковник Бек работал польским военным атташе в Париже. Ходили слухи, что французы устроили ему подставную провокацию и Бек угодил в нее 145. Его объявили персоной нон грата и выслали домой без указания истинных причин. Остальное раскопали и додумали французские журналисты. С тех самых пор Бек, который прежде не был чужд многим радостям жизни, стал человеком замкнутым и осторожным, недолюбливавшим французов и журналистов. Одним из «самых нелюбимых в Европе персонажей на дипломатическом поприще, — назвала его Зара Стайнер, — человеком, которому все не доверяли». Именно этому, «умному и заносчивому министру иностранных дел предстояло смастерить кирпичи из соломы» 146.

После Локарно Бек, вслед за Пилсудским, разуверился в действенности франко-польского союза, что послужило одной из причин подписания в январе 1934 года Польско-германской декларации о неприменении силы. Чуть раньше, летом 1932 года похожий договор был подписан между Польшей и СССР. Про политику Бека обычно говорят, что она традиционно основывалась на поддержании баланса в отношениях с двумя великими соседями Польши — Германией и Россией. В целом так оно и было. Вопрос всегда заключался в нюансах — кому в тот или иной момент поляки отдавали предпочтение, чтобы выровнять нарушенный баланс. Как объяснял в середине марта 1939 года Литвинов, «новые отношения с Польшей можно выразить следующим образом: они стали менее враждебными, но отнюдь не более дружественными, между тем как польско-германские отношения стали менее дружественными и более враждебными. Бек по-прежнему продолжает лавировать между СССР и Германией, уменьшая несколько свой крен в сторону последней» 147. По-другому Польше трудно было отстаивать свою самостоятельность. В систему коллективной безопасности и в Лигу Наций в Варшаве не верили, а тесные отношения с Германией или Россией сразу вызывали в исторической памяти поляков самые негативные ассоциации. Немцев и русских в Польше опасались и уж точно не любили. В редкие моменты откровения Бек так объяснял свое видение польской внешней политики: «Польская политика базируется на двух элементах: она исходит из нашего географического положения, равно как из нашего исторического опыта. Исходя из того и другого, решающее значение для нас имеют отношения с двумя нашими великими соседями, Германией и Россией. Именно этим странам мы должны уделять основное внимание. История научила нас двум вещам: 1) величайшие катастрофы, жертвой которых когда-либо становился наш народ, были результатом совместных действий этих держав, и 2) при возникновении самых бедственных для нас ситуаций в мире не находилось ни одной державы, которая пришла бы нам на помощь... Еще один вывод, который из этого следует, говорит о том, что политика Варшавы никогда не должна зависеть от Москвы или Берлина» 148.

Эти особенности польской политики хорошо понимал Литвинов, и совершенно не понимал Гитлер, считавший, что с Польшей можно договориться и даже сделать из нее союзника по Антикоминтерновскому пакту. В этом заблуждении немцев активно поддерживал польский посол Юзеф Липский. Пустой и надменный чиновник от дипломатии, своими манерами и легковесными суждениями он чем-то напоминал Риббентропа, с которым был в отличных отношениях. Посол симпатизировал нацистам, ему нравилось красоваться на их съездах в Нюрнберге и других официозных мероприятиях. Липский был уверен — «руководители Третьего рейха хорошо понимают, что в будущем, при решении русской проблемы, немцы не смогут обойтись без содействия Польши» 149. Бек тоже не любил Советскую Россию и большевиков, но, в отличие от своего посла, он умел разделять идеологию и государственные интересы Польши. Липский хорошо вписывался в высшее национал-социалистическое общество, но, как посол, он был явно не на своем месте. Впрочем, от него мало что зависело. Он не мог как-то влиять на настроения в самой Польше. Люди, хорошо знакомые с ситуацией в этой стране, обычно говорили лишь о внешнем благополучии польско-германских отношений. Фактически же в самых широких слоях населения Польши всегда были сильны антигерманские настроения, которые периодически выливались в различные демонстрации и беспорядки 150. Бек не мог не учитывать это в своей политике. Когда разгорелся Судетский кризис, Бек исходил из того, страны Запада не придут на помощь Чехословакии, а в одиночку она не решится противостоять Германии. В узком кругу польского руководства Бек тогда говорил, что если его предположения окажутся неправильными, «необходимо будет в течение двадцати четырех часов полностью изменить политику Польши, потому что в случае настоящей европейской войны против Германии мы не можем быть на стороне последней, даже косвенно» 151. Послу Липскому такие мысли никогда не приходили в голову.

Политика лавирования не принесла Беку ни лавров, ни даже простого понимания. В Европе его считали одиозной личностью, несмотря на то что после отставки Литвинова он стал старейшим (по сроку пребывания в должности) на континенте министром иностранных дел. Негативное отношение к Беку особенно усилилось после того, как Польша отхватила себе Тешинский район при первом (мюнхенском) разделе Чехословакии. Доходило до того, что когда над самой Польшей нависла угроза нацистского вторжения, некоторые англичане прямо злорадствовали по этому поводу. Издатель популярной в те годы газеты The British Newsletter, которую никак нельзя было заподозрить в симпатиях к нацизму, писал, что «если Гитлер вторгнется в Польшу, я воскликну Зиг Хайль!» 152 Дипломаты, конечно, не могли высказывать вслух подобные мысли, но и они не жаловали польского министра иностранных дел. «Личность самого Бека не вызывает во всяком случае никаких иллюзий», — сообщил Ванситарт советскому послу Майскому накануне визита польского министра в Лондон в апреле 1939 года 153. Бека такое отношение не очень задевало. Он проводил самостоятельную политику независимой Польши.

5 января 1939 года Гитлер принял Бека в Берхтесгадене и долго разговаривал с ним в присутствии Риббентропа, Липского, а также германского посла в Варшаве фон Мольтке. Когда речь зашла об отношениях Германии и Польши, фюрер сказал, что он «думает о формуле, по которой Данциг политически вошел бы в состав Германии, но сохранил бы свои экономические связи с Польшей. Данциг является немецким, всегда будет оставаться таковым и рано или поздно станет частью Германии». Но, обещал Гитлер своему гостю, в случае с Данцигом не будет применен принцип fait accompli (свершившегося факта) 154. Имелось в виду, что не будет никаких молниеносных ударов, да и вообще насильственных действий, а все будет решено совместно с поляками за столом переговоров. Зная неуравновешенный характер Гитлера, Бек не стал ни протестовать, ни даже просто возражать. Он лишь обещал надо всем подумать. Но уже на следующий день в разговоре с Риббентропом Бек не был столь молчаливо согласным. По мнению польского министра, существовали два варианта возможного развития событий вокруг Данцига. В первом случае Лига Наций отзовет своего комиссара и предоставит Германии и Польше решать проблему между собой. Во втором — маленькие постоянные faits accomplis заставят Польшу занять жесткую позицию 155. Под маленькими постоянными faits accomplis Бек подразумевал нарушения прав польского меньшинства и постепенную нацификацию Данцига. Риббентроп, конечно, возражал. Все остались при своем мнении, но до конфликта было еще далеко.

Бек отдавал явное предпочтение тому, чтобы решить проблему Данцига без участия Лиги Наций. Так же, как и Гитлер. Но между их позициями была существенная разница. Бек не допускал и мысли о том, что кто-то, пусть даже Лига Наций, будет копаться во внутренних делах Польши. А внутренними эти дела становились, потому что проблема Данцига тесно соприкасалась с жалобами немцев, живших на польских территориях вокруг вольного города, включая коридор. От них постоянно шли инспирируемые Германией жалобы на притеснения и ущемление их прав. Бек понимал связанность этих вопросов и имел все основания полагать, что жалобы немцев лишь усилятся в случае передачи Данцига и строительства дороги в коридоре. К чему это вело, все прекрасно понимали. Гитлер же был против формального вмешательства Лиги Наций по прямо обратной причине. Он не хотел создавать дополнительной напряженности в отношениях с Польшей до решения главной задачи — возврата Данцига и строительства дороги. Сразу после того как Гитлер в начале января поставил перед Беком свой главный вопрос, немцам, жившим вокруг вольного города, было рекомендовано прекратить жаловаться в Женеву, и поток жалоб резко снизился.

Отдельно следует сказать о позиции последнего Верховного комиссара Лиги Наций в Данциге швейцарца Карла Буркхардта. Его часто считают главным переговорщиком и посредником между Лигой Наций и Германией, благодаря которому в городе удалось в течение нескольких лет предотвращать эксцессы против различных ненацистских политических течений и еврейской диаспоры. Буркхардта якобы уважал даже Гитлер, прислушивавшийся к швейцарцу и откладывавший несколько раз введение в Данциге антиеврейских законов 156. Это не совсем так. Буркхардт явно симпатизировал нацистам. Да, он был против эксцессов и вынужденно мирился с данцигскими «лавочниками», составлявшими основу местного нацистского движения. Но при этом он был на дружеской ноге с главными политиками и идеологами Третьего рейха. Буркхардт уважал Гитлера, потому что думал так же, как фюрер. Верховный комиссар Лиги не возражал против изменений в Конституции вольного города, в том числе и антиеврейских, которые позволили бы данцигским немцам «жить германской жизнью» 157. Буркхардт хотел привести Данциг в Рейх без внешних эксцессов и кровопролития, и в этом его позиция ничем не отличалась от той, что занимали руководители Третьего рейха. Целью Буркхардта была отмена гарантий Лиги Наций Данцигу и упразднение поста Верховного комиссара вольного города. После этого он, по просьбе германской стороны, мог стать арбитром в ситуации вокруг Данцига 158. Собственно говоря, того же весной 1939 года хотели и англичане с французами. До мартовских событий в Чехословакии они совсем не стремились осложнять отношения с Германией из-за Данцига. У Бека были все основания подозревать Англию и Францию в желании договориться с Германией, а Верховного комиссара Лиги считать «марионеткой» Гитлера и не доверять ему 159.

После переговоров Гитлера и Риббентропа с Беком в Берхтесгадене и Мюнхене немцы стали готовиться к ответному визиту Риббентропа в Варшаву, который был намечен на 26 января. Они еще надеялись, что нацистскому министру все-таки удастся достичь принципиального урегулирования германо-польских отношений, но на всякий случай готовились действовать самостоятельно. Гауляйтер Данцига Альберт Форстер был вызван в Берлин, где с ним согласовали план дальнейшей нацификации вольного города. Предусматривались такие шаги, как официальное одобрение нацистского приветствия, принятие флага со свастикой и формирование подразделения СС в Данциге 160. Риббентроп объяснил Форстеру, что спешить с этими шагами до окончания переговоров в Варшаве не надо. Пока существовала вероятность достижения общего урегулирования данцигской проблемы, считали в Берлине, не стоило напрягать двусторонние отношения дополнительными вопросами.