Чтение онлайн

За мировой политикой в конце 1920-х — начале 1930-х годов Сталин следил по донесениям советской разведки (часто угоднически прилизанным), а также по тем бюллетеням, которые готовили для него и других членов сталинской партийной верхушки (таких же необразованных) Литвинов в НКИД и Карл Радек в специально созданном бюро международной информации ЦК ВКП(б). Надо также иметь в виду, что многие советские послы часто посылали в Москву ту информацию, которую там желали слышать. Этим отличались даже самые толковые советские дипломаты. По Майскому, например, всегда выходило, что советскую политику поддерживает огромное большинство англичан, которым противостоит небольшая, но упертая «кливденская клика» во главе с Чемберленом. «Лидер либералов Синклер мне рассказал, — сообщал Майский в Москву 9 марта 1939 года, — что за последние месяц-два на всех собраниях (весьма многочисленных), на которых ему приходится выступать в различных концах страны, он срывает самые бурные и дружные аплодисменты, когда говорит о необходимости англо-советского сотрудничества. То же самое мне подтвердили не только многие лейбористы, но и целый ряд консерваторов» 40. Майский, конечно же, не врал в своих донесениях. Скорее можно сказать, он искусственно выпячивал такие факты, которые создавали иллюзию полной поддержки английским общественным мнением политики Советского Союза.

«Теоретическим» подспорьем раннему Сталину служили работы Ленина и старой гвардии большевиков. Впрочем, и здесь были свои издержки. В силу собственной малограмотности и теоретической неподготовленности Сталин был просто не в состоянии понять ни Ленина, ни полемические работы видных представителей марксизма. А то, чего вождь не понимал, он, как правило, искажал и примитивизировал, доводя до такой стадии, которая становилась понятной ему самому и окружавшим его соратникам. В результате со временем на свет появился «сталинизм» — примитивный марксизм, который на многие годы стал определяющей системой взглядов в Советском государстве. Образованного шутника и космополита Радека Сталин недолюбливал, а к советам вдумчивого и серьезного Литвинова, который никогда не претендовал на теоретические изыски и всегда оставался практиком и реалистом в мировой политике, прислушивался. «Вам виднее, — часто говорил вождь Литвинову, — вы сидите у окна» 41. В 1930 году постоянно болевший и подолгу лечившийся нарком Чичерин ушел из-за проблем со здоровьем в отставку, и Литвинов, бывший до того его первым замом, единолично возглавил НКИД. После этого у него появился шанс проводить свою линию, и он им воспользовался.

Историки сегодня продолжают давно начатый спор о том, какой была советская политика в 30-е годы? Была ли она направлена на создание альянсов или Советский Союз выступал за укрепление системы коллективной безопасности? В начале 1960-х годов Алан Тейлор высказался в том смысле, что «ключ» к советской внешней политике следует искать в Антикоминтерновском пакте 42. Сам по себе совершенно беззубый, он настолько напугал советских руководителей, что те принялись искать разного рода союзы, с помощью которых СССР смог бы противостоять войне на два фронта — с Японией и Германией. К такому же выводу и в то же время пришел и Джордж Кеннан, посчитавший, что с 1934 года в Москве взяли курс на создание союзов, направленных против Гитлера 43. Иной точки зрения придерживался Джонатан Хэслэм, считавший, что история советской внешней политики в 1930-е годы — это «история борьбы за коллективную безопасность, олицетворявшуюся персоной Литвинова» 44. Примирить две точки зрения уже в наши дни попытался Кит Нилсон, предположивший, что «советский министр Максим Литвинов рассматривал коллективную безопасность в том виде, который трудно было отличить от концертной дипломатии великих держав в предшествующие 1914-му годы. Это усложняло англо-советские отношения, — писал он, — поскольку многие британцы уже не воспринимали подобный подход из XIX столетия» 45. Политолог Марк Хаас предложил свою версию подобной точки зрения. «Период с 1933 года до лета 1939 года был временем коллективной безопасности для советских лидеров, — считал Хаас. — Основными характерными чертами этого периода были четкое понимание исходившей от Германии угрозы для СССР и гибкость в подходе к союзническим отношениям» 46. То есть идея коллективной безопасности в советской внешней политике сочеталась со свободой в поиске союзников.

Свою интерпретацию советской внешней политики в 1930-е годы выдвинула Зара Стайнер. Она предположила, что прагматичный Сталин в начале 30-х годов свернул все внутренние дискуссии по внешней политике и «был готов проводить одновременно разные линии, которые иногда противоречили друг другу» 47. Соответственно, свой шанс получил и Литвинов. Будучи реалистом и прагматиком, он крайне скептически относился к Антикоминтерновскому пакту, как к документу, в основе которого лежали не практические интересы, а исключительно идеология. «При чем тут Антикоминтерновский пакт? — говорил Литвинов в декабре 1937 года в интервью американскому журналисту. — Какая чушь!.. Антикоминтерновский пакт не представляет никакой угрозы Советскому Союзу. Это все пыль, которую бросают в глаза Западным демократиям... Идеология ничего не значит для фашистских разбойников. Немцы милитаризовали Рейх и готовятся проводить политику жесткого гангстеризма. Японцы и итальянцы последуют за ними в надежде урвать свои куски от германских завоеваний. Западные страны представляются им легкой добычей. Англичане и французы настроены слишком миролюбиво, а их лидеры просто слепы. Советский Союз станет последним противником, которого атакуют анти-коминтерновские государства. Вначале они разграбят ваши страны. Когда немцы будут готовы к своим авантюрам, они приедут в Москву и попросят нас о пакте» 48. Именно так все и произошло.

Нарком, очевидно, хорошо понимал идеологическую уязвимость своей позиции. Действительно, большевистские пропагандисты везде твердили об Антикоминтерновском пакте как доказательстве прямой угрозы Советскому государству. О какой Лиге Наций и коллективной безопасности можно было говорить, когда влиятельные и твердолобые сталинисты, вроде Молотова и Жданова, всюду цитировали Ленина, рассматривавшего Лигу как порождение буржуазных держав для сохранения империалистического мира? А сам мир видели враждебным капиталистическим окружением молодой социалистической Республики, готовым в любой момент напасть на «первое в мире государство рабочих и крестьян». По ленинской мысли, высказанной еще в период всесилия Коминтерна, Советская Россия была окружена кольцом враждебных капиталистических государств, каждое из которых являлось потенциальным врагом. Зара Стайнер выделяла продолжавших в 1930-е годы отстаивать подобную точку зрения большевиков (Молотов, Жданов, В.П. Потемкин) в особую группу «изоляционистов», выступавших за жизнь в «осажденной крепости» 49. Литвинов не мог открыто выступить против этой концепции, и он придумал для себя интересное «оправдание». В своем выступлении на IV сессии ЦИК СССР в декабре 1933 года, то есть еще до вступления СССР в Лигу Наций, Литвинов предложил поделить страны мира на три категории: «глубоко пацифистские», склонные к войне и милитаристские. Под последними подразумевались Япония и Германия, которые к тому времени уже покинули Лигу Наций. Из остальных государств Литвинов выделил те, «которые на ближайший отрезок времени заинтересованы в ненарушении мира и готовы направлять свою политику в сторону защиты этого мира» 50. С ними он и собирался строить систему коллективной безопасности. Сталин, конечно, понял хитрость маневра своего наркома, но возражать не стал, предпочтя со стороны наблюдать за тем, что из этой затеи получится. Более того, он и сам стал прибегать к объяснению, предложенному Литвиновым. Главным для вождя было выиграть время и сохранить мир, неважно, каким способом.

Литвинов сделал ставку на коллективную безопасность и сотрудничество с Лигой Наций. Это был очевидный выбор в условиях, когда перед ним больше не стоял вопрос о мировой революции. Коллективная безопасность представлялась наркому единственным надежным инструментом, способным гарантировать Советскому Союзу защиту в условиях противостояния со всем миром. Литвинов полагал, что «только связав СССР с защитой других государств, страна сможет рассчитывать на союзников в случае нападения на нее» 51. Для этого надо было возвращаться в большую политику, вступать в Лигу Наций и не противопоставлять себя всему миру. Правда, это противостояние продолжало существовать в умах многих советских руководителей. Большевиков с их революционными идеями, действительно, боялись и ненавидели, но в 1930-е годы никто всерьез не собирался воевать с Советским Союзом. В Москве, однако, не были до конца уверены в этом. На XVI съезде ВКП(б) 27 июня 1930 года Сталин говорил о «явной и скрытой работе по подготовке интервенции против СССР». Мысли вождя, естественно, тут же подхватывались советскими газетами и большевистскими идеологами вроде Жданова, которые продолжали уверять граждан страны в том, что СССР живет в условиях враждебного окружения буржуазных государств, которые вынашивают агрессивные планы против страны, строящей коммунизм. Эта пропаганда находила свою обширную и восприимчивую аудиторию в стране, где традиционно сильны были ксенофобские настроения, где с недоверием относились ко всему иноземному, боялись и одновременно не верили в собственную отсталость 52. Окружение действительно было враждебным, но нападать на Советский Союз в 1930-е годы никто не планировал. Даже Гитлер.

Трудно сказать, насколько сам Сталин верил в агрессивность замыслов «мировой буржуазии». Многие исследователи сегодня полагают, что «Советский Союз постоянно преувеличивал угрозы, исходившие от других стран», что было следствием идеологических воззрений советских лидеров 53. Иными словами, внешняя ситуация в значительной степени определяла развитие событий внутри страны — приоритет в создании тяжелой промышленности, ускоренную милитаризацию, репрессии и т.д. Другие специалисты считают, что разговоры о внешней угрозе были необходимы Сталину, чтобы оправдывать внутренние репрессии и держать в узде мировое коммунистическое движение 54. То есть поиск внешних врагов и разговоры о внешней угрозе были необходимы советскому руководству, чтобы объяснить происходившее внутри страны. Наверное, правы и те и другие. Действовало своего рода самовнушение. Чем громче большевистские руководители, оправдывая собственную политику, твердили об угрозе вооруженного вмешательства извне, тем больше они сами верили в это. Случались удивительные вещи. Советские лидеры постепенно убедили себя в том, что чуть ли не основной целью внешней политики Англии и Франции было вовлечение СССР в войну с Германией и Японией или, хуже того, заключение союза с Германией для совместного крестового похода на Восток 55. А. А. Громыко вспоминал, как он стал невольным свидетелем состоявшегося в 1942 году спора Молотова с Литвиновым, когда первый утверждал, будто Англия и Франция подталкивали Гитлера к войне против СССР, а второй возражал против такой постановки вопроса 56. Но все это было уже позже, а в начале 1930-х годов Сталин поддержал курс Литвинова на вступление в Лигу Наций и участие в создании европейской системы коллективной безопасности.

Но в Лигу надо было еще попасть. Хорошо известно, что Ленин, как и многие его соратники, отрицательно относился к Лиге. В свою очередь, большинство членов этой организации опасались распространения с ее трибуны коммунистической пропаганды и также не хотели видеть СССР в Женеве. Поэтому отношения СССР и Лиги Наций в 20-е годы оставляли желать много лучшего. У большевиков и Лиги были в то время принципиально разные цели. Первые хотели расшатать международную ситуацию и создать условия для коммунистических революций. Лига же, наоборот, — стремилась укрепить послевоенную стабильность, основанную на версальско-локарнской системе соглашений, и создать вдоль границ Советской России «санитарный кордон». Самым большим достижением советской дипломатии в 20-е годы стало подписание Рапалльских соглашений с Германией, но после вступления последней в Лигу Наций СССР снова оказался в международной изоляции. Полоса признаний, о которой так много говорили советские историки, ничего не меняла. Европа признала, что на месте бывшей Российской империи существует теперь другое государство, но по-прежнему не пускала СССР в большую европейскую политику. В начале 30-х годов Советская Россия продолжала оставаться европейским изгоем. СССР, правда, участвовал в работе ряда международных конференций, на которых обсуждались экономические и разоруженческие вопросы, но на позицию советских представителей там обращали мало внимания. В такой ситуации Литвинов надеялся, что многое изменится после вступления СССР в Лигу Наций. К тому времени большинство европейских государств также осознали необходимость членства Советской России в Лиге.

Стать членом Лиги Наций можно было разными путями. Самым простым и быстрым вариантом было приглашение от Ассамблеи, оформленное соответствующей резолюцией. В 1931 году такое приглашение получила Мексика, год спустя — Турция. После подобных прецедентов Советскому Союзу, великой державе, претендовавшей на постоянное место в Совете Лиги, было бы унизительно самому подавать заявку на вступление в эту организацию. СССР вполне мог ожидать приглашения от Ассамблеи. Но здесь был один нюанс. Резолюция с приглашением должна была приниматься единогласно. Любой член Лиги мог ее заблокировать. Между тем Португалия, Нидерланды и Швейцария не скрывали, что проголосуют против 57. Вопрос надо было тщательно готовить и согласовывать, чтобы избежать провала, который мог на долгие годы отвратить Советский Союз от Лиги. Оставался, конечно, традиционный, но менее престижный путь — подать заявку и ждать решения Ассамблеи. В таком случае достаточно было получить две трети голосов. Дальнейшая процедура не сулила сложностей. Став членом Лиги, СССР получал постоянное место в ее Совете. Даже Португалия, бывшая на тот момент членом Совета, обещала проголосовать за предоставление Советской России постоянного места, если СССР получит членство в Лиге. Вопрос, таким образом, упирался исключительно в соображения престижа.

Литвинов находился во время решения этого вопроса в Женеве и участвовал во всех закулисных переговорах о вступлении Советского Союза в Лигу Наций. Для него, конечно, не было никакой другой альтернативы Лиге, как об этом иногда пишут российские историки, и Литвинов никогда серьезно не опасался, что СССР может остаться за бортом этой организации 58. Вопрос заключался в том, как СССР вступит в Лигу. В конечном счете обе стороны, желая избежать конфуза и никоим образом не уронить престиж друг друга, пришли к компромиссу. Было решено, что приглашение Советскому Союзу будет исходить не от имени Ассамблеи, а от имени государств — членов этой организации. Список подписантов приглашения должен был быть максимально большим и авторитетным. После его получения Советское правительство обратилось бы к Лиге с просьбой принять СССР в эту организацию 59. Приглашение было подписано тридцатью четырьмя государствами, среди которых были все великие державы (Англия, Франция, Италия), остававшиеся членами Лиги. На основании этого приглашения Советский Союз 17 сентября 1934 года подал свою заявку, и в тот же день состоялось ее обсуждение в рамках одного из комитетов Лиги, что было необходимой частью процедуры приема. Против принятия СССР выступили представители Швейцарии, Португалии, Бельгии, Нидерландов и Аргентины. Они опасались, что СССР будет использовать женевскую трибуну для пропаганды коммунистических идей. Принятие СССР поддержали Франция, Италия, Польша, Чехословакия, Канада и Турция. На следующий день прошло голосование в Ассамблее. 39 государств проголосовали «за», 3 — «против» и 7 воздержались. СССР стал пятидесятым членом Лиги Наций. Вслед за этим состоялось голосование о предоставлении Советскому Союзу постоянного места в Совете Лиги. 40 государств поддержали такое решение и 10 воздержались 60. Литвинов и, косвенно, Сталин получили все еще авторитетную женевскую трибуну, с которой они могли теперь говорить о любых вопросах мировой политики, рассчитывая быть услышанными. Но это еще не было возвращением Советской России в большую европейскую политику. В 1930-е годы Россия продолжала оставаться «державой, в значительной степени игнорировавшейся другими странами Европы» 61.

СССР вступил в Лигу Наций на исходе «золотого периода» этой организации. Япония и Германия уже покинули Лигу, но Англия, Франция и Италия еще пытались решать вопросы сохранения в Европе версальской структуры, поддержания мира и укрепления системы коллективной безопасности с помощью этой организации. Невилл Чемберлен пока не возглавил британское правительство, а Эдуард Даладье лишь осваивался в высших эшелонах власти Третьей республики. Политика умиротворения нацистской Германии делала только первые шаги. Луи Барту был еще жив и готовился заключить с Советской Россией пакт безопасности, чтобы в дальнейшем способствовать реальному возвращению Москвы в большую европейскую политику. Артур Хендерсон сохранял сильные позиции в Женеве и во многом определял подход Великобритании к вопросам разоружения и укрепления системы коллективной безопасности. Бенито Муссолини был далек от того, чтобы стать союзником Гитлера, и смотрел на новоявленного германского фюрера как на временного выскочку. То есть СССР вступал в организацию, которая казалась способной решить хотя бы некоторые из стоявших перед ней задач. Однако уже совсем скоро Барту будет убит, Хендерсон умрет и Лига быстро потеряет свой авторитет. Смертельный удар Лиге, как это стало ясно впоследствии, нанес в конце 1933 года Гитлер, когда Германия покинула женевскую организацию, а заодно и конференцию по разоружению. Участие Третьего рейха в их структурах оказалось несовместимым с борьбой против версальской системы — главной целью, которую в тот период ставил перед собой Гитлер. Муссолини, Хор и Лаваль своими закулисными маневрами и манипуляциями, о которых говорилось в предыдущих главах, лишь окончательно добили Лигу Наций.