Чтение онлайн

Литвинов находился у руля советской внешней политики почти двадцать лет. До 1930 года — вместе с наркомом Чичериным, а в дальнейшем, вплоть до своей отставки, — единолично. Еще до революции Литвинов десять лет жил в Англии, где даже женился на англичанке. Многие считали его ярко выраженным англофилом 21. В целом так оно и было. Однако это мало сказывалось на той политике, которую он проводил 22. Здесь нарком руководствовался, прежде всего, поздним ленинским мировосприятием, нашедшим свое отражение в инструкциях советской делегации, отправлявшейся на Генуэзскую конференцию (Ленин тогда потребовал исключить из выступления Чичерина слова, что большевистская «историческая концепция включает применение насильственных мер» и о «неизбежности новых мировых войн»). Как и все большевики, Литвинов верил в конечную победу коммунизма. Но искусственно раздувать пожар коммунистических революций он не собирался. Литвинов стоял за диалог с Западом, за ту форму миропорядка, которую впоследствии стали называть «мирным сосуществованием».

Сам этот термин начал активно использоваться в советской внешнеполитической доктрине в 1960-е годы, а во времена Литвинова его заменяли другим — говорили о «борьбе за мир». Некоторые историки, правда, полагают, что «мирное сосуществование» было уже тогда и являлось такой формой международных отношений, которая позволяла «развивать нормальные, стабильные и благоприятные дипломатические отношения с индустриально развитыми капиталистическими государствами, а также поддерживать с ними экономические связи и вести взаимовыгодную торговлю» 23. Но сути это не меняет. Литвинов был сторонником именно таких отношений с Западом.

Интересную характеристику дал советскому наркому Р Липер, британский дипломат, знавший Литвинова с 1918 года. «Вполне умеренный и благожелательный по советским меркам человек, — писал Липер в 1933 году, — он является коммунистом ленинской школы и будет твердо стоять на тех позициях, которые он считает принципиальными» 24. Совсем иное отношение к Литвинову было у многих сталинистов. «Гнилым человеком», «совершенно враждебным к нам», называл Литвинова сменивший его Молотов 25. На Западе Литвинова считали большевиком, в Советской России — либералом прозападного толка. Большой внутренней драмой этого человека было то, что и там и там к нему относились с недоверием. Все годы руководства советской внешней политикой Литвинов оставался чужим среди своих и чужих. Хотя на самом деле Максим Максимович был настоящим профессионалом, умевшим отделять политику от идеологии. Естественно, в силу обстоятельств и существовавших в Советской России объективных реальностей нарком часто прибегал в своих выступлениях к большевистской лексике. Он говорил вполне разумные вещи, облекая свои мысли в коммунистическую фразеологию. Но по-другому в сталинской России было нельзя. Возможно, именно это смущало как многих его партнеров по переговорам, так и соратников по большевистской партии.

Именно Литвинову (вместе с Г. В. Чичериным) принадлежит заслуга создания в Советской России профессионально организованного внешнеполитического ведомства — НКИД, по сути, мало отличавшегося от аналогичных ведомств других европейских стран (разве что наличием парткома, профкома и комитета комсомола). Народный комиссариат иностранных дел при Литвинове имел традиционную для подобных ведомств структуру с региональным и административно-хозяйственным делением. Во главе наркомата стоял министр, имевший нескольких заместителей, которые курировали те или иные направления. Кандидатуры наркома и его заместителей рассматривались на политбюро ЦК ВКП(б) и утверждались постановлениями ЦИК, позже — указами Президиума Верховного Совета СССР. Политбюро могло также рассмотреть и кандидатуры ключевых послов. Руководители более низкого уровня («обычные» полпреды, начальники отделов) подбирались оргбюро ЦК и согласовывались с наркомом. С конца 1930-х годов этой работой руководил Г. М. Маленков. «По Вашему поручению отобрано 50 работников для Наркоминдела, — докладывал он в 1937 году Сталину. — Все эти работники проверены в Орграспредотделе ЦК ВКП(б), а также и через НКВД. Каждого из отобранных товарищей я принимал, после чего с ними знакомился тов. Литвинов» 26. В один из таких «наборов» в то время попал и будущий многолетний руководитель советской дипломатии А. А. Громыко, деятельность которого до того была очень далека от международных отношений. Случалось, что при таком подходе в ряды дипломатов попадали люди с безупречной анкетой, но совершенно неспособные к новой деятельности, и у наркома были весьма ограниченные возможности как-то повлиять на их назначения.

Кадры были, безусловно, одной из самых уязвимых позиций наркома. Многие старые большевики, получавшие назначения на высокие должности в совзагранучреждения и памятуя старую, иногда еще дореволюционную совместную работу с большевистскими вождями, считали себя вправе сноситься напрямую с членами политбюро и лично со Сталиным. Они направляли в Москву, минуя НКИД, не только свои соображения по вопросам внешней политики, но и слали банальные кляузы, в которых обвиняли руководство наркомата в различных политических прегрешениях — связях с оппозицией, дружбой с уже разоблаченными «врагами народа», разных уклонах от генеральной линии партии. Сталин не возражал против подобной практики. Она не столько помогала ему быть лучше информированным в вопросах мировой политики, сколько позволяла иметь под рукой компромат на Литвинова и его заместителей.

Другим слабым местом Литвинова было его невысокое персональное положение в иерархии большевистских руководителей. Он никогда не был членом политбюро, да и в ЦК попадал не всегда. Несмотря на хорошее знакомство с Лениным и еще дореволюционную работу со Сталиным, Литвинов никогда не был близок с кем-либо из большевистских вождей и никогда не участвовал во внутрипартийной борьбе. Возможно, именно это спасло его после отставки. Потом, правда, Молотов утверждал, что Литвинов «духовно стоял на другой позиции, довольно оппортунистической, очень сочувствовал Троцкому, Зиновьеву, Каменеву, и, конечно, он не мог пользоваться нашим полным доверием» 27. Но эти обвинения прозвучали много позже, а вскоре после захвата большевиками власти основным полем деятельности Литвинова стала внешняя политика. За все годы руководства ею Максим Максимович, несмотря на прямоту и сложный характер, умудрился не нажить себе серьезных врагов ни в партии (неприязненные отношения с Молотовым возникли позже), ни в Коминтерне, ни в НКВД. Были у него, конечно, недоброжелатели в НКИД (одним из них был его заместитель В. П. Потемкин), но тут уж никуда не денешься — завистники и карьеристы существовали во все времена. Ведь и сам Литвинов, в бытность заместителем Чичерина, отчаянно интриговал против своего начальника.

Проводить собственную внешнюю политику Литвинову, конечно же, никто не позволил бы. Он должен был осуществлять на международной арене линию партии, говоря точнее — Сталина. Но, поразительная вещь, Литвинову удалось сделать так, чтобы его политика и стала линией партии. Тут многое совпало. В начале 30-х годов Сталин был занят внутренними вопросами. Бывший в ту пору послом Германии в Москве фон Дирксен вспоминал, что тогда «внешняя политика еще не стала приоритетным объектом для политбюро, и прошло десять лет, прежде чем назначение Молотова на пост министра иностранных дел ознаменовало собой глубинные изменения в отношении Кремля к международным делам» 28. В Кремле, конечно, старались держать руку на пульсе событий, но безусловный приоритет отдавался другим направлениям. Надо было осуществлять планы индустриализации и коллективизации страны, которые отнимали все время. Параллельно шла борьба за власть внутри партии. Готовились кадровые перестановки, разоблачения, аресты. Для всего этого дипломаты были не нужны. Чекисты всегда занимали более важное, чем дипломаты, положение в сталинской России «именно потому, что внутренняя безопасность всегда стояла выше международных дел» 29. Такого не было больше нигде в мире. Даже в гитлеровский Германии, где Риббентроп накануне войны занимал настолько важное место в нацистской иерархии, что мог позволить себе открыто конфликтовать с Герингом и Гиммлером.

Так получилось, что многие противники Сталина занимали видное положение не только в партии, но и в Коминтерне, и Сталину пришлось изрядно почистить его руководство. Ленин создавал Коминтерн, чтобы проводить свою линию в международном рабочем движении, готовить и приближать коммунистические революции в разных странах. Он быстро понял, что породил монстра, который мешал молодому Советскому государству проводить внешнюю политику, вмешивался во все международные дела и портил официальные отношения СССР с другими странами мира. По представлению наркома Чичерина, Ленин требовал от руководства партии большевиков и Коминтерна прекратить делать публичные заявления, касающиеся внешней политики, без согласования с НКИД 30. Но это не помогало. В последние годы жизни Ленин уже не контролировал ни верхушку собственной партии, ни руководство Коминтерна, где сидели одни и те же люди. Уже после смерти первого «вождя мирового пролетариата» Чичерин, устав от постоянного вмешательства партийных (коминтерновских) лидеров во внешнюю политику и отчаявшись добиться понимания, упрекал Бухарина, члена президиума Коминтерна и политбюро ЦК ВКП(б): «Вам мало, что Вы испортили наши отношения с Германией? Вы хотите испортить еще и отношения с Турцией?!» 31

До начала 30-х годов в советской внешней политике существовала своеобразная дихотомия. С одной стороны, это было желание разрушить окружавший Советскую республику «буржуазный» мир, с другой — вписаться в этот мир и стать его неотъемлемой частью. За первое направление в Москве отвечал Коминтерн, за второе — НКИД 32. Такое положение приводило к постоянным конфликтам, от которых серьезно страдал образ Советского Союза за рубежом. Сталин в то время плохо разбирался в тонкостях рабочего движения. Да ему это было и не нужно. Он был силен в другом — борьбе за власть. В этом ему не было равных. Сталин, по свидетельству современников, «беспощадно чистил Коминтерн от всех, кто слепо и беспрекословно не подчинялся» его собственной диктатуре 33. После того как Сталин «почистил» Коминтерн, тот уже не мог вмешиваться во внешнюю политику Советского государства, чем он активно занимался практически все 20-е годы. К тому же, на рубеже 20-30-х годов в ВКП(б) завершилась дискуссия о возможности построения социализма в отдельно взятой стране. Большевики пришли к выводу, что это реально, а значит — отпала необходимость организовывать революции повсеместно. Это также подрывало позиции Коминтерна. В общем, в начале 30-х годов эта организация уже не представляла былой угрозы для мира и спокойствия в Европе.

В конце 1920-х годов Коминтерн перенес свою активность в Азию, где не было пролетариата и, согласно ленинскому учению, предпосылок для коммунистических революций. Пришлось перестраиваться и делать акцент на национально-освободительных движениях 34. Это, кстати, приводило к неожиданным последствиям. Большевики вторгались в зону традиционных интересов Британской империи. Вновь, как и во времена, предшествовавшие созданию англо-российской Антанты, разгорались конфликтные ситуации в Афганистане, Иране, Средней Азии. Во всех этих местах позиции Британии были уязвимы. Как и в царские времена, англичане снова почувствовали угрозу своим интересам в Индии, и большевики пользовались этим. «Будет чрезвычайно трудно, — раздраженно выговаривал в июне 1935 года только что перешедший из министерства по делам Индии новый глава Форин Офис Сэмюэл Хор советскому полпреду Майскому, — убедить консерваторов в этой стране занять пророссийскую позицию, если Советское правительство не сумеет устранить источники проблем, которые так часто отравляли наши отношения в прошлом» 35. Майский только разводил руками и делал вид, что не понимает, о чем говорит его собеседник. Англичане злились, но проявляли больше сговорчивости в нормализации двухсторонних отношений с Советской Россией в Европе. Тем более что из их посольств в Москве и Токио постоянно шли сообщения о желании СССР улучшить отношения с Британией, а из Берлина приходили все более тревожные новости 36. Так что в отдельных случаях революционная активность Коминтерна, совершенно неожиданно для самих революционеров, в какой-то степени способствовала целям советской дипломатии.

Говоря о начальном этапе советской внешней политики, надо также иметь в виду, что в период своего восхождения к власти Сталин откровенно плохо ориентировался в мировых проблемах. Необразованный и не владевший ни одним иностранным языком, будущий вождь полностью зависел в понимании важных нюансов международной ситуации от более эрудированных соратников. У подозрительного по натуре человека это вызывало своего рода комплекс неполноценности 37, который, пока это было возможно, открыто высмеивали многие большевики. За что впоследствии и поплатились. Ранний Сталин не любил встречаться с иностранцами, чувствуя в их присутствии собственную ущербность 38. Потом это прошло. Появилась уверенность в себе, но понимания западного менталитета не прибавилось. В отличие от того же Ленина, Сталин никогда не был космополитом, не знал западного образа жизни и не понимал, как мыслит западный человек. Иден, впервые пообщавшись со Сталиным в марте 1935 года, сразу понял, что перед ним человек «с сильным восточным характером, абсолютно уверенный в своей правоте и силе, учтивость которого не могла скрыть от нас его беспощадной жестокости» 39. То есть это был восточный деспот, чуждый всякого понимания западного образа мыслей. Наглядным примером тому может служить послевоенная Потсдамская конференция союзников. Начинал ее с британской стороны Уинстон Черчилль, а после перерыва, вызванного всеобщими выборами в Великобритании, в Потсдам вернулся одержавший победу лидер лейбористской оппозиции Клемент Эттли. Сталин так и не смог понять, почему британцы не избрали Черчилля, приведшего их страну к победе в войне.